Перейти к основному содержимому
МиссияКатехизацияМиссиологияКатехетика
О насАвторыАрхив
Катехео

Православная миссия
и катехизация

За жизнь мира

Почти все работы о. Александра говорят о литургии как об опыте и переживании Царства Божия, в котором Православная Церковь являет и исполняет себя. Свидетельство об опыте этого Царства, открывающегося верным в каждом Евхаристическом собрании, было главным делом его жизни.
14 июня 2013 3 мин.

Предисловие

Эта небольшая книжка была написана в 1963 г. по просьбе устроителей всеамериканской конференции Национальной Христианской Студенческой Федерации. В то время в США нарастала очередная волна горячих споров о месте и роли христиан в мире. И в спорах этих обострялось разделение между теми, кто звал христиан и христианские церкви к принятию этой секуляризации, к участию в социальной, экономической и политической борьбе, и теми, кто чаял духовного возрождения Церкви. И те и другие, надо сказать, очень мало знали о православии. Их представление исчерпывалось длинными архаическими службами, равнодушием к мирским делам, заботой о спасении души и полным отрывом от «современности». Но вот нашлось среди них несколько человек, более осведомленных, получивших в богослужении, в книгах, в личных встречах не только большее знание православия, но и личный опыт его. И они уговорили устроителей конференции пригласить православного богослова, который объяснил бы подлинное отношение Православия к миру и самое трудное для западного христианина укорененность этого отношения в православном богослужении, в литургическом предании.

Этим богословом на конференции в Athens, Ohio, в декабре 1963 г. оказался я. Каждому участнику конференции (а их было свыше 2000) была послана моя книга, как своего рода программа ее. По всей вероятности, с Божьей помощью мне что-то удалось разъяснить, ибо книга получила широкое распространение и за истекшие двадцать лет вышла в переводе на французский, немецкий, итальянский, сербский, греческий, финский и японский языки.

Но в течение последующих лет я неизменно отказывался от издания ее на моем родном русском языке и вот по какой причине. Написанная по-английски и для читателей, религиозный и церковный опыт которых глубоко отличен от опыта русского, книга всегда ощущалась мной как написанная не в русской тональности, которая может быть понята как «поучение» тем живущим в условиях гонений на религию, от которых нам надобно поучаться верности Церкви, жажде узнать ее веру и жить по ней, искать, превыше всего, Христа и Им и в Нем даруемого Царства Божия. Но участившиеся просьбы главное из России издать книгу по-русски пересилили мое сопротивление, и я сдался.

Кое-что, относящееся исключительно к западной, или даже к американской религиозной ситуации, я опустил, многое переписал. Не знаю помогло это или повредило книге, написанной в оригинале одним «порывом». Об этом да судит читатель. Но даже если немногие найдут для себя в этой книге нечто полезное, я буду благодарен Богу. Для меня же обращаться к русскому верующему или ищущему веры большая радость.

Я хочу выразить мою глубокую благодарность Е. А. Львовой, руководительнице издательства «Религиозные книги для  России» за настойчивость, проявленную в деле издания книги; Ларисе Волохонской за перевод на русский язык и О. Б. Максимовой за напечатание на пишущей машинке и приготовление текста к печати.

Прот. Александр Шмеман

Великий Пост, 1983 г.

Глава первая. Жизнь мира

«... так возлюбил Бог мир, 

что отдал Сына Своего Единородного 

дабы всякий верующий в Него не погиб, 

но имел жизнь вечную».

Ин 3:16

1.

«Человек есть то, что он ест» провозгласив это, немецкий философ-материалист Фейербах был убежден, что этим утверждением он положил конец всем «идеалистическим» рассуждениям о природе человека. На самом деле, однако, сам того не подозревая, он выразил самую что ни на есть религиозную идею человека. Ибо задолго до Фейербаха такое же определение человека было дано в Библии. В библейском рассказе о сотворении мира человек представлен, прежде всего, как существо алчущее, а весь мир как его пища. Согласно автору первой книги Бытия, сразу же за приказом плодиться и владычествовать над землею, человеку предписывается есть от плодов земли: «... вот, Я дал вам всякую траву, сеющую семя... И всякое древо, у которого плод древесный, сеющий семя: вам сие будет в пищу» (Быт 1:29). Для того, чтобы жить, человек должен есть; он должен принять мир в свое тело и превратить его в себя, в свои плоть и кровь. Человек, действительно, есть то, что он ест, а весь мир явлен как праздничная трапеза. Этот образ праздничного пира, пронизывающий всю Библию, и есть центральный образ жизни. Образ жизни при ее сотворении, а также образ жизни в ее конце и исполнении: «... да ядите и пиете  за трапезою Моею, в царствии Моем» (Лк 22:30).

Я начинаю с этой, казалось бы, второстепенной, темы пищи второстепенной в перспективе «религиозных проблем» нашего времени, так как главная задача этого очерка, посвященного вопросу христианской миссии в мире, состоит в попытке ответить на вопрос: о какой жизни мы, христиане, говорим, какую жизнь возвещаем и проповедуем, когда исповедуем, что Христос умер за жизнь мира?

Существующие ответы на этот вопрос распадаются на два общих типа. Есть те, с одной стороны, для которых жизнь, обсуждаемая в религиозных понятиях, означает  религиозную жизнь. Эта религиозная жизнь есть как бы некий «мир в себе», существующий отдельно от секулярного мира и его жизни. Это мир «духовности» и, похоже, что в наши дни, он завоевывает все большую и большую популярность. Ибо эта современная «духовность» воспринимается, прежде всего, как обещание помощи. Потерянный и сбитый с толку шумом, спешкой и трудностями «жизни» человек охотно принимает приглашение сосредоточиться на самом себе, уйти в себя и насладиться «духовной пищей», предлагаемой ему в виде бесчисленных книжек и брошюр, посвященных «духовности». Он верит, что эта «духовная пища» поможет ему. Поможет восстановить внутренний мир и духовное равновесие, поможет претерпеть тяготы жизни, одним словом поможет жить.

Эта первая категория включает в себя великое множество «духовностей», начиная со всевозможных «духовных возрождений» и кончая изощренным интересом к «восточным» эзотерическим и мистическим культам и сектам. На глубине, однако, это одно и то же учение, в котором религиозная жизнь противопоставлена жизни «мирской», «секулярной», и эта последняя, тем самым, лишается всякого подлинного смысла, воспринимается всего лишь как испытание нашего терпения и благочестия... Иными словами ни мир, ни его жизнь не рассматриваются здесь как объект христианской миссии, воцерковления, спасения, возвращения к Богу.

С другой же стороны есть те, для которых, в отличие от первых, утверждение за жизнь мира естественно подразумевает за лучшую жизнь мира. Здесь мы имеем дело с религиозными активистами. И хотя давно уже отброшены, как наивные, триумфальные призывы «обратить мир ко Христу в одно поколение», «завоевать его для Бога», хотя выдохлась эйфория «социального Евангелия» основная уверенность в том, что христианство исторично, социально, «действенно» и что объект миссии его этот мир и его жизнь, не только не ослабевает, но усиливается. Христианство, утверждают активисты, утеряло мир и утеряло потому, как раз, что ушло в «религию», в «духовность» и предало заботу о человеке, его жизни, его «проблемах». Поэтому цель его в том, чтобы «догнать» мир, ушедший от Бога. А это значит, что сама Церковь должна включиться в разрешение этих «проблем», будь то социальных и политических, будь то экономических и т.д. Здесь именно алчущий голодный и страждущий человек составляет объект христианства как «миссии»...

Но вот, и здесь тоже не найдем мы ответа на главный вопрос: что же такое эта жизнь, которую мы должны отвоевать для Христа, и к которой, как к своему исполнению, должна стремиться наша «активность», наша «борьба»? В чем, короче говоря, сущность той жизни вечной, без благовестия которой христианства просто нет. Можно сказать так: когда все силы нашей активности, нашей борьбы, нашей «включенности» в дела мира достигнут своей цели, должна наступить радость. Но радость о чем? Пока мы не дадим ответа на этот вопрос, не преодолеть нам разрыва между религией и жизнью, о котором сказано выше. «Спиритуализируем» ли мы жизнь, или же, напротив, «секуляризируем» религию. Зовем ли людей к духовной трапезе, или же заботимся о пище материальной в обоих случаях та жизнь мира, за которую отдал Бог Сына Своего Единородного, остается безнадежно недоступной нашему религиозному восприятию.

2.

«Человек есть то, что он ест». Но что он ест и почему? Этот вопрос представляется ненужным и несущественным не одному Фейербаху. Еще более несущественным казался он «религиозным» противникам. Для них, еще более, чем для него, «питание» было чисто «материальной» функцией, и единственно важным был вопрос, есть ли у человека вдобавок некая «духовная надстройка». Фейербах отвечал, нет, «религия» да. Однако, оба эти ответа давались, да и сейчас даются, в рамках все того же, основополагающего противопоставления одного другому, «духовного» «материальному», «естественного» «сверхестественному», «священного» «профанному», так что и сам Фейербах, со всем своим материализмом, на деле был всего лишь наследником старой, как сам мир «дихотомии»...

Но вот где «дихотомия», где дуализм этот «духовного» и «материального» отсутствует, так это в Библии, которая, как мы видели, также открывается определением человека, как существа алчущего, который «есть то, что он ест». При этом, однако, в Библии и это бесконечно важно совершенно отсутствуют те противоположения, которые для огромного большинства людей являются самоочевидным контекстом подхода к «религии». В Библии пища, которой питается человек, мир, к которому он должен «приобщиться», чтобы жить, даны ему Богом и даны, как причастие Божественной жизни.

Как пища человека, мир не есть нечто материальное, ограниченное «физическими» потребностями человека, и, тем самым, противоположное потребностям его «духовным». В Библии все существующее, все творение, есть дар Божий человеку, оно существует, чтобы человек мог познать Бога, чтобы его жизнь стала причастием Богом созданной, Богом дарованной жизни. Мир это Божественная любовь, ради человека соделанная его пищей, его жизнью. Бог благословляет все, что Он творит, и на языке Библии это означает, что все творение есть знамение и орудие Его присутствия, мудрости, любви и откровения «вкусите и видите, яко благ Господь!» (Пс 33:9).

Человек существо алчущее. Но алчет он Бога. Всякое «алкание», всякая жажда, суть алкание и жажда Бога. Разумеется, в этом мире алчет не только человек. Все существующее, вся тварь, живет «питанием» и зависимостью от него. Но единственность человека во Вселенной в том, что ему одному дано благодарить и благословлять Бога за дарованные Им пищу и жизнь. Только человек способен и призван на Божие благословление ответить своим благословлением, и в этом царское достоинство человека, призвание и назначение быть царем Божьего творения...

Сотворив животных в помощь человеку, Бог приводит их к Адаму, «чтобы видеть, как он назовет их, и, чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей» (Бытие 2:19). А в Библии имя это неизмеримо больше, нежели средство для отличения одной «вещи» от другой. В библейском миропонимании, имя являет саму сущность вещи, или вернее сущность ее, как дара Божьего. Назвать вещь это значит в Библии принять, опознать вложенные в нее Богом смысл и ценность, принять как дар Божий, познать место и назначение ее в Божьем мироздании. Назвать вещь, таким образом, означает благословить Бога за нее и его. И в Библии это не «культовый» акт, а сама сущность жизни, как постоянно даруемая Богом. Бог все сущее наполнил Своей любовью, Своей благодатью, все сотворил «хорошим весьма». И потому «естественным», а не «сверхъестественным» ответом на этот дар и является ответное благословление.

Благословлять Бога, благодарить Его, видеть мир таким, каким видит его Бог, быть «соработником» Бога и в этом благодарении и приятии познавать мир, называть его, распознавать сущность его, как «алкания и жажды» Бога таковы те свойства человека, которые и отличают его от всей прочей твари. Homo sapiens да, homo faber да, но, прежде всего Homo adorans человек способный благодарить, славословить и понимать...

Но не только царем твари создан человек, а и священником   будучи средоточием мироздания, человек объединяет его в акте благословения, получая мир и, одновременно, принося его Богу. И, совершая это благодарение, эту евхаристию, он претворяет свою жизнь ту, которую в «пище» принимает от мира в жизнь в Боге, в причащение Божественному бытию. Мир был сотворен, как материя одной всеобъемлющей Евхаристии, а человек как священник, совершающий это космическое таинство...

 И люди, если не разумом, то инстинктом, знают и понимают это. Столетия «секуляризма», отпадения от Бога, не смогли превратить пищу и питание в нечто всего лишь «материальное» и утилитарное. Принятие пищи по-прежнему сохраняет черты обряда последнего «естественного таинства», совершаемого в кругу семьи или друзей, таинства жизни, которое есть нечто большее, нежели просто «еда» и «питье», чем простое удовлетворение телесных нужд. И вот, даже не отдавая себе отчета в чем это «нечто большее», люди все равно стремятся к нему. Сами того не зная, они алчут и жаждут жизни как таинства.

3.

Не случайно библейский рассказ о грехопадении сосредоточен опять же на пище. Человек съел запретный плод. Помимо всяких прочих толкований, плод этот отличается от всех остальных плодов в раю: он не был предложен в дар человеку. Не дарованный не благословенный Богом, он был «пищей в себе», а не в Боге образом мира, любимого ради самого себя. Любить нелегко, и человек предпочел оставить любовь Божию без ответа. Человек возлюбил мир но, опять таки, не в Боге, не как общение с Ним. И такое, прежде всего, эгоистическое отношение к миру, стало постепенно чем-то само собою разумеющимся. Человек стал воспринимать мир «как таковой», ограниченный самим собою, а не пронизанный присутствием Бога. Это и есть мир, называемый в Евангелии «миром сим», миром собою живущим и в себе заключенном. И уже привычным стало жить не вознося благодарение Богу за дарованный Им мир, естественной утрата евхаристического отношения к творению Божьему.

Изначальное назначение человека состояло в постоянном претворении человеком своей естественной зависимости от мира в причащении божественной жизни, которая была, согласно Евангелию, «светом человеков». Он был создан священнослужителем благодарения. Принося мир Богу, он в этом отношении, в этом благодарении получал дар жизни. Но грехом он лишился этого священства. Его зависимость от мира стала всецелой. Его любовь сбилась с пути. Он по-прежнему любит, по-прежнему алчет. Он сознает свою зависимость от того, что вне его. Но и любовь его, и зависимость отнесены к миру, только к миру. Человек забыл, что сами по себе этот мир, его воздух, его пища, не могут дать нам жизнь, что они источник жизни постольку, поскольку они получены и приняты «ради Бога» и в Боге, как носители Божественного дара жизни.

В мире, воспринимаемом как самоцель, все приобретает самодовлеющую ценность, но, тем самым, утрачивает и всякую ценность, ибо смысл и ценность всего в Боге, и мир наполняется смыслом только тогда, когда он становится таинством Божественного присутствия. «Естественный»   мир, оторванный от источника жизни, это мир умирающий и, вкушая этой тленной пищи, человек, на деле, причащается смерти. Да и сама наша пища мертва и ее приходится хранить в холодильниках, словно труп.

Согласно библейскому рассказу, произошло это «во время прохлады дня», т.е. ночью. И когда Адам покинул райский сад, его жизнь перестала быть евхаристией благодарственным приношением мира Богу с собою, во тьму, он увел и мир. В византийском песнопении, описывающем изгнание человека из рая. Адам сидит перед вратами рая,   лицом к нему, и плачет. Это образ человека в падшем мире...

4.

Отвлечемся на время от темы пищи. Мы начали с нее с одной лишь целью освободить понятия «сакраментальный», «евхаристический» от тех напластований и объяснений, которыми они обросли за века «школьного» богословия, употребляющего их почти исключительно в рамках противопоставления «естественного» и «сверхъестественного», «профанного» и «священного», т.е. того противоположения религии, с одной стороны, жизни с другой, которое делает невозможным ни преображение жизни, ни осмысление религии. Но «первородный грех» состоит не в том, что человек «ослушался» Бога, нарушил «религиозные правила». Грех состоит в том, что он перестал алкать Бога, перестал свою жизнь опознавать как таинство общения с Богом. Грех не в пренебрежении «религиозными обязанностями», т.е. религией, а в том, что Самого Бога человек стал воспринимать в категориях «религии», и это значит в противопоставлении Его жизни. Единственное настоящее грехопадение человека неевхаристическая жизнь и неевхаристическом мире. Грех человека не только в предпочтении мира Богу, не в нарушении равновесия между духовным и материальным, а в том, что мир сделался миром материальным, тогда как его надлежало претворить в жизнь в Боге, исполненную смысла и духа.

Христианство, однако, благовествует, что Бог не оставил человека в изгнании, не обрек его лишь на тоску по подлинной жизни... Бог сотворил человека «по сердцу своему» и для себя, и вот, сама свобода человека есть, усилие понять гложущий, таинственный голод... И эти потемки, эту тоску по потерянному раю, Бог освятил Своим светом. И сделал Он это не только чтобы спасти человека, но и в исполнение предвечного о нем замысла, чтобы мог понять человек Куда и к Кому извечно зовет его неумолимый голод.

Посланный Богом свет это Сын Его Единородный, который всегда и неугасимо светил во тьме мира и вот, явлен теперь в полноте Своего сияния. Еще до пришествия Христа Бог обещал Его миру. Об этом обещании свидетельствовали ветхозаветные пророки, но не только они. Мы, христиане, верим, что свидетельством этим, обещанием, ожиданием Христа, так или иначе, пронизана, ими светится всякая истина, сколь бы ни была она частичной и ограниченной. Истина всегда ведет ко Христу и потому, по словам Симоны Вейль, если стремится человек к Истине, то даже и убегая от Христа, он на деле к Нему идет. Так и в длинной, смутной истории религии. Много было явлено таких истин о Боге, истин, в полноте своей, раскрывшихся и вечно раскрывающихся во Христе. Словно всегда, с самого начала, звучала в мире, хотя и заглушаемая, и «сбиваемая с тона», Божественная музыка, полноту которой дано услышать человеку в явлении в мире Иисуса Христа.

Однако, в глубочайшем смысле, христианство означает конец религии. В евангельском рассказе о встрече с Самарянкой у колодца Иакова, Христос не оставляет по этому поводу никаких сомнений. «Господи говорит Ему женщина вижу, что Ты пророк. Отцы наши поклонялись на этой горе, а вы говорите, что место, где должно поклоняться, находится в Иерусалиме». Спаситель говорит ей: поверь, что наступает время, когда и не на горе еси, и не в Иерусалиме будете поклоняться Отцу... Но настанет время, и настало уже, когда истинные поклонники будут поклоняться Отцу в духе и истине, ибо таких поклонников Отец ищет Себе» (Ин 4:19-21, 23). Самарянка задала вопрос о культе, т.е. о религии, а Иисус, отвечая ей, коренным образом изменил сам вопрос. Нигде в Новом Завете христианство не явлено нам, как «культ» или «религия». Ибо религия нужна там, где существует непроходимая преграда между Богом и человеком. Но Богочеловек Иисус Христос разрушил эту стену, ибо возвратил и даровал нам не новую «религию», а новую жизнь.

В ранний христианский период эта свобода Церкви от «религии» в обычном смысле этого слова, давала язычникам повод обвинять христиан в атеизме. Ибо не занимала их ни священная география, т.е. места, где бывал Христос во дни земного Своего служения, ни храмы, ни культы. Они не пускались в паломничества. У «старых» религий были тысячи храмов, тысячи «святых мест», но для христиан все это было в прошлом. Они не нуждались в «рукотворных» храмах: сама Церковь, Тело Христово, собранный народ Божий были в сознании верующих подлинным храмом. «Разрушите храм сей, сказал Христос об Иерусалимском храме, и Я в три дня воздвигну его» но говорил Он это о храме Тела своего (Ин 2:19, 21). Сама Церковь была новым, небесным Иерусалимом и вера в то, что Христос невидимо приходит и присутствует среди любящих Его, была для них достаточной. «Историчность» Христа, конечно, была бесспорным основанием христианской веры, но для верующих важнее «исторической» памяти о Христе был опыт Его пребывания среди них. Таким образом, в Нем был явлен конец религии, потому что он сам был ответом на всякую религию и исполнением ее, утолением всей человеческой жажды Бога, потому что в Нем жизнь, утраченная человеком, была возвращена ему.

5.

Эта книга не богословский трактат и не попытка исследовать и объяснить все содержание и все аспекты этого Ответа. Я не претендую добавить, будь то самую малость, к мудрости, накопленной в бесчисленных богословских фолиантах. Моя цель неизмеримо скромнее. Она состоит в том, чтобы напомнить, что во Христе жизнь во всей ее полноте возвращена человеку, вновь дарована ему, как таинство и причастие, вновь стала «евхаристичной». И в том еще моя цель, чтобы указать, хотя бы отчасти и поверхностно, на значение этой «обновленной жизни» для христианской миссии в мире. Западный христианин привык противополагать Таинство Проповеди, и связывать миссию не с Таинством, а именно со Словом. Поэтому, в отношении Таинств, он интересуется, прежде всего, формальными вопросами: числом таинств, условиями их совершения, освящением ими совершающимся. Моя цель показать, что существует, и всегда существовал, другой подход к Таинству, другое его восприятие, и что как раз от этого подхода зависит жгучая проблема христианской миссии во все дальше уходящем от Христа современном мире.

О чем же наше свидетельство? Что мы видели и осязали руками нашими? Чему мы причастились? Куда мы зовем людей? Вот наши главные, прежде всего к себе обращенные, вопросы. Очерк написан православным христианином. Однако, это не просто книга о православии, как его обычно понимают и описывают в наши дни. На Западе, да и среди нас самих, православной церкви часто отводят место Церкви, прежде всего, «литургической», духовной, более или менее безразличной к миссии и к «миссионерской» деятельности. Но все это неверно. Пожалуй, православным и в самом деле зачастую не хватает понимания подлинного смысла православного восприятия таинства. Однако, это вовсе не означает, что воспринимается оно как бегство во вневременную «духовность», подальше от скучного «активизма». Автору этого очерка хотелось бы этот подлинный смысл раскрыть и поделиться им с читателем.

Величественные храмы с иконами, крестными ходами и всенощными бдениями, богослужение, для правильного совершения которого двадцать с лишком богослужебных книг все это, на первый взгляд, противоречит пониманию христианства, как «конца религии». Но так ли это на самом деле? И если нет, то каков же смысл всего этого мира, в котором мы живем, и за жизнь которого Бог отдал Сына своего?

Глава вторая. Евхаристия

«За все благодарите»

(1  Фес 5:18)

1.

 В «мире сем» Христос был отвергнут. Он был совершенным явлением жизни, какой замыслил ее Бог. В нем была собрана воедино раздробленная жизнь мира, но мир отверг и убил Его. И в этом убийстве умер сам, ибо потерял последнюю возможность стать тем, чем сотворил его Бог т.е. Раем. И, хотя люди продолжают «верить в прогресс», в возможность бесконечного улучшения жизни, во всевозможные «строительства», отвержение миром Христа означало конец его.

Зачастую, однако, создается впечатление, будто христианство проповедует, что стоит людям захотеть, сделать усилие, и Крест и распятие упразднятся сами собою. Христиане легко забывают, что вера их есть, прежде всего, стояние у Креста. Да, конечно, в христианскую миссию входит забота о мире, о справедливости и о благополучии, человечности и т.д. Но остается и то, что он никогда не станет таким, каким замыслил, сотворил и даровал его человеку Бог. Не Христос осудил мир, а мир сам себя осудил, когда он пригвоздил ко Кресту Того, Кто есть подлинное «Я» мира. «В мире был, и мир через Него начал быть, и мир его не познал» (Ин 1:10). Если серьезно вдуматься в смысл этих слов, то ясным становится, что как христиане, и поскольку мы христиане, мы, прежде всего, являемся свидетелями конца. Конца всякой естественной радости. Конца «удовлетворения» миром и собою, конца самой жизни, как разумной и разумно организованной «погони за счастьем». Чтобы осознать все это христианству вовсе не нужно было дожидаться современных адептов «экзистенциализма» с их рассуждениями о тоске, отчаянии и абсурде. Мы и без них знаем, что «смерть и время царят на земле». И пусть за всю свою долгую историю христиане слишком часто забывали о Кресте, мы знаем, что в мире, где умер Христос, «естественной жизни» пришел конец.

2.

А вместе с тем, с самого своего появления, христианство было благовестием Радости, единственной возможной радости в «мире сем». Если после Креста невозможной стала радость «естественная», то в глубине этой «невозможности», на самом дне этой тьмы, христианство возвестило и даровало новую радость и  превратило конец в начало. Без этой радости христианства нет. Только ею Церковь победила мир, и потому, когда христиане теряют ее, Церковь теряет и мир, в который она послана. Из всех обвинений христианства самое страшное принадлежит Ницше, сказавшему о христианах, что они безрадостны.

Поэтому забудем на время академические споры о Церкви, об ее миссии и о методах ее миссии. Ибо рассуждения такого рода осмысленны только в контексте той великой радости, из которой все в христианстве черпает свой смысл и силу. «Я возвещаю вам радость великую, которая будет всем людям» (Лк 2:10) этими словами открывается Евангелие, а завершается, «они поклонились Ему и возвратились в Иерусалим с радостью великою...» (Лк 24:52). И мы должны снова обрести ее, эту радость великую, прежде чем обсуждать программы и стратегию «миссии».

Радость эта, однако, не поддается ни анализу, ни определениям. В радость входят: «войди в радость Господина своего» (Мф 25:21). И у нас нет иного средства войти в эту радость, кроме того священнодействия, которое с самого начала Церкви было для нее как источником, так и исполнением радости, поистине самим таинством радости. Священнодействие это Евхаристия. Божественная Литургия.

В наши дни литургия, литургическая жизнь, воспринимается самими христианами по-разному в зависимости от тех двух пониманий места и служения Церкви в «мире сем», о которых мы говорили выше. Для одних литургия, богослужение представляется наиважнейшей, если не единственной деятельностью Церкви, се основной «религиозной функцией». Другие, главным образом, западные христиане, видят в ней своего рода «бегство» из мира, духовно-эстетическое отключение от подлинных «задач» Церкви и ее служения людям. В наши дни существует, таким образом, «литургическое» и «не литургическое» восприятие христианства и Церкви. На деле спор этот и разделение христианского сознания, укоренен в одной ошибке, которую я определяю при помощи парадокса. Ошибка эта состоит в «литургическом понимании литургии», да и самой Церкви. Это понимание низводит Литургию в категорию «культа», в категорию «сакрального», самой своей «сакральностью» противопоставляющего себя жизни, миру, мысли и т.д.

Не таково, однако, изначальное значение греческого слова литургия. Оно означает, прежде всего, общее действие, посредством которого группа людей исполняет свое призвание, осуществляет свое назначение, становится орудием Божиим для исполнения Его воли. Так, например, в Ветхом Завете, литургия избранного народа состояла в приуготовлении пришествия в мир Мессии, Спасителя. Этим приуготовлением древний Израиль претворял себя в народ Божий, а свою жизнь в исполнение воли Божией, в «домостроительство» спасения мира.

В этой перспективе сама Церковь и есть литургия, ибо она призвана действовать в мире по образу Христа, свидетельствовать о Нем и об Его царстве, быть носительницей и раздаятельницей той «радости великой», о которой мы только что говорили, и в возвещении о даровании которой и состоит ее дело в «мире сем». Наше понимание и восприятие Евхаристической Литургии средоточие всей жизни Церкви не должно ограничиваться одними «литургическими» категориями. Подобно тому, как христианство можно и должно рассматривать как «конец религии», так и христианскую литургию надо воспринимать как конец «культа» религиозного священнодействия, изолированного от жизни и противопоставленного ей.

Евхаристия есть Таинство. Но и это слово, изначально христианское, оказывается в наши дни спорным. Если вы зовете нас к таинству говорят нам, то где же «служение Слова?». Где христианское служение любви к миру и людям? Помощь людям в их трудной судьбе? Ответа на эти, и подобные вопросы пока не дадим. Ибо вся цель наша в том, как раз состоит, чтобы показать, что сами вопросы эти возникают и одном определенном, но не единственно возможном, идейном контексте. Пока что скажем самое для нас важное: Евхаристия это вхождение Церкви в радость Господа Своего. Войти же в эту радость, засвидетельствовать ее в «мире сем» это и есть первое, основоположное, «общее дело» Церкви, источник всех остальных ее служений.

3.

Чтобы понять Евхаристическую Литургию, в ней нужно, прежде всего, увидеть шествие или странствие. Это шествие, это восхождение народа Божьего, Церкви на небо, в то небесное святилище, куда вознесся Христос и нас совознес с Собою. Начинается же это восхождение, когда верующие покидают свои дома и жилища, чтобы «собраться в Церкви», воочию явить себе и миру то новое единство, новую реальность присутствием, исполнением которой является Церковь. Нет, собираются верующие не для того только, чтобы «помолиться вместе», насладиться красотой службы, получить помощь и утешение. Их собирает в Церковь Сам Христос и собирает для участия в Его служении, в Его деле или «литургии». Литургия, как мы увидим, есть жертва и вот, для участия в этой жертве, для принесения себя и своей жизни и всего мира в жертву, «собираются верующие в Церковь», претворяют себя в то, чем стали они в крещении.

Литургия начинается, таким образом, с реального отделения Церкви от мира. Пытаясь сделать христианство привлекательным для «внешних», для «человека с улицы», мы часто игнорируем необходимость, обязательность этого отделения и зазываем в церковь саму «улицу». Мы забываем, что Христос, вознесшийся на небо, «не от мира сего». Насколько присутствие Его в мире до смерти и воскресения, было, так сказать, очевидно эмпирически ощутимо, настолько перестало оно быть таковым после Его воскресения из мертвых, Его уже не узнавали собственные ученики. Мария Магдалина приняла Его за садовника. У двух учеников, которым Христос явился на пути в Эммаус, «глаза были удержаны так что они не узнали Его...» Все это означает, что Христос, после воскресения уже не был «частью» этого мира, этой реальности и для того, чтобы узнать Его и войти в радость Его присутствия, нужно было сначала выйти из мира в ту, иную, реальность, в которой ученики в Эммаусе узнали Христа, когда Он, «взяв хлеб, благословил, преломил и подал им» (Лк. 24:30). Прославление, победа Христа не обладает «объективной очевидностью», как Его унижения, страдания и смерть. Оно познается только в Церкви и «дверям затворенным», когда она собирается встретить своего Господа и приобщиться Его Божественной жизни.

Первые христиане понимали, что это восхождение Церкви в «вожделенное отечество» Царства Божия основное условие христианской миссии в мире. Ибо только там, на небе, они погружались в иную жизнь нового творения, и когда, после этого восхождения, они возвращались в мир, на их лицах отражался свет, радость и мир Царства, и они поистине становились его свидетелями. Не «программы» и не «теории» несли они миру. Но куда бы они ни приходили, повсюду всходили ростки «радости великой», возгоралась вера, преображалась жизнь и невозможное становилось возможным. И когда их спрашивали: «откуда этот свет? Где источник этой радости?» они знали, что отвечать и куда вести людей. Тогда как в наши дни мы и в самой Церкви находим так часто все тот же смертный и раздробленный «мир сей». И это так потому, что мы никуда не восходим, потому что мы ниоткуда не ушли...

4.

Литургия начинается торжественным славословием:

«Благословенно Царство Отца и Сына и Св. Духа, ныне и присно и во веки веков». С самого начала указана цель нашего странствия: Царство Божие. На языке Библии, а на нем и говорит Церковь, благословить Царство это значит объявить, исповедать и принять его, как конечную цель всей нашей жизни, как последнюю и наивысшую ценность всей жизни. Благословить это значит принять, возлюбить, устремиться к этому Царству всей душой. Церковь есть общество и собрание тех кому в Царстве Божисм, явленном Христом, открылись само назначение и сущность жизни. Это приятие выражает собрание, отвечая на славословие торжественным Аминь, еврейским словом, означающим всецелое приятие, радость его и о нем это «Аминь» даровано нам Христом, ибо только зная Его, только в Нем мы можем сказать Аминь Богу. Если Церковь есть Аминь Христу, то сам Христос «Аминь» Богу и в нем, в этом «Аминь» решается судьба рода человеческого. И потому именно это славословие и его принятие Церковью полагают начала нашему восхождению «к трапезе Господней, в Его царстве...»

Но мы все еще в самом начале. Мы покинули «мир сей», отложили всякое попечение о нем. Мы собрались вместе. Мы услышали провозглашение конечной цели нашего пути. На это провозглашение мы ответили Аминь. И мы возносим теперь Христу наши «общие и согласные молитвы», нашу общую и радостную хвалу. И снова, и снова необходимо подчеркнуть этот радостный, праздничный характер евхаристической литургии. Литургия это, в первую очередь, собрание тех, кому предстоит встретить воскресшего Господа и именно эта радость чаяния и чаяние радости звучат в песнопениях, выражаются в обрядах и, прежде всего, в духовной красоте священнодействия.

Есть те, правда, которые красоту эту считают лишней, не нужной. Но что такое нужная красота? Разве не в том, как раз, преображающая сила красоты и ее радость, что она ни от какой «нужды», а даром, без оборота на «пользу». Когда в ожидании любимого человека мы накрываем стол праздничной скатертью и украшаем его цветами, мы делаем это не в силу какой-нибудь «необходимости», а из любви. А Церковь и есть любовь, ожидание, радость приближающейся встречи или, как названа она в богослужении небо па земле. Это радость вновь обретенного детства, та свободная и бескорыстная радость, которая одна только и может преобразить жизнь. В нашем серьезном, «взрослом» благочестии мы ищем правил, законов, определений, гарантий, но во всем этом есть страх. А «боящийся несовершенен в любви» (1 Ин 4:18). И пока христиане будут любить Царство Божие, а не «определять» его, они всегда будут выражать эту любовь в искусстве, в красоте. И священник этого таинства радости будет служить в красивой ризе, потому что облечен в славу Царства Божия. В Евхаристии мы покрыты славой Божией. Ведь и сам Христос носил хитон «не шитый, а весь тканый сверху» (Ин 19:23), который воины у Креста не стали делить на части. Хитон этот, по всей вероятности, соткан был чьими-то любящими руками и Христос принял его не потому, что он был «нужен», а потому, что он был не нужен, кроме как любовь и дар любви...

5.

Следующее, после «собрания в Церковь», священнодействие Литургии вход. Несмотря на множества «символических» истолкований, вход этот не символ. Это движение, восхождение самой Церкви, переход ее из ветхого в новое, из «мира сего» в «мир будущего века». В мире сем алтаря нет, храм разрушен. Алтарем стал Сам Христос, Его человечество, которое Он воспринял, обожил и соделал храмом Божиим нерукотворным. Христос вознесся на небо, и небесный алтарь этот знаменует, что нам во Христе дарован доступ на небо, что церковь это восхождение на небо и вхождение в небесное святилище и, наконец, что только восходя на небо, исполняет себя Церковь, поистине становится «тем, что она есть».

 Итак, этот вход, это приближение предстоятеля, а в нем и всей Церкви, к престолу, не символ и не изображение, а, напротив, акт, раскрывающий нам подлинные измерения таинства Евхаристии, сущность его как, прежде всего, таинства, т.е. явления, присутствия, дара Царства Божиего. И потому, когда приближается предстоятель к престолу. Церковь начинает петь ту молитву, ту хвалу, которую, по свидетельству пророка Исайи, извечно поют ангелы перед престолом Божиим: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный...», предстоятель же читает молитву –

    «Боже Святый, во святых почивающий,

    которого Трисвятым голосом воспевают серафимы,

    и славословят херувимы,

    и которому поклоняются все силы небесные...»

Что же это, как не свидетельство о небе, куда взошла Церковь? Ибо ангелы и есть небо, и есть та ангельская хвала, к которой теперь присоединяется, которую своей делает Церковь. Это то великолепное и непостижимое вне и над, о котором мы знаем, что оно вечно оглашается восхвалением Божественной святости.  Святый вот настоящее Имя Божие, не Бога «ученых и философов», а живого Бога веры. Знание о Боге приводит к определениям и формулам. Но вера есть знание не о Боге а знание Бога. И оно, только оно, приводит нас к единственному и непостижимому, а вместе с тем очевидному слову «Святой»... К слову, которое одновременно выражает абсолютную непостижимость Бога, абсолютную инаковость Его, но и то, что только в Нем утоление нашей жажды, что только Он таинственное сокровище, влекущее нас к себе.

И вот, взойдя на эту высоту, впервые с начала евхаристического священнодействия, предстоятель поворачивается лицом к собранию. Вплоть до этого момента он возглавлял Церковь в ее восхождении к небесному святилищу, но теперь восхождение это исполнено. Священник, чье служение и послушание состоят в «актуализации» священства Христова, говорит народу: «Мир всем». Ибо Христос, по слову Апостола, и есть наш мир (1 Фес. 3, 16). В Нем человек возвращается к Богу, и в Нем Бог прощает человека. Как новый Адам, Христос ведет нас к Богу. Как воплощенный Бог, Он являет нам Отца и примиряет нас с Ним. Он прощенье грехов, примирение и причастие. И мир, провозглашаемый священником, это мир между Богом и Его творением, это основа и явление царства Божия.

А в этом мире, «который превосходит всякое разумение», и начинается теперь литургия слова, провозглашение Его и передача Его нам, собравшимся, посредством проповеди. Для православных, в отличие от Запада, эта литургия слова столь же «таинственна», «сакраментальна», как и следующая за ней литургия преложения даров хлеба и вина в Тело и Кровь Христовы. Таинство есть «исполнение Слова». И до тех пор, пока не будет преодолено ложное противоположение «Слова», с одной стороны, «Таинства» с другой, подлинный смысл, как Слова, так и Таинства, не могут быть постигнуты во всей полноте. Провозглашение Слова Божьего таинственно потому, что оно есть акт преображающий. Оно претворяет человеческие слова Евангелия в Слово Божие, а слушающего его человека во вместилище Слова... В конце каждого субботнего дня, на торжественном всенощном бдении, выносится из Алтаря книга Евангелия и полагается на аналое посредине Церкви, и этот акт являет наступление Дня Господня. Ибо Евангелие это не просто литературный памятник, повествующий о Христовом воскресении, а само пришествие к нам воскресшего Господа, сама слава и радость воскресения.

На Литургии чтению Евангелия предшествует пение Аллилуиа, слова, не переведенного с еврейского языка, ибо самим своим «звучанием» выражающего радость тех, кто видит грядущего Господа, кто узнает Его:

«Вот Он, хвалите Его!» таково не буквальное, а духовное «звучание» и смысл этого непереводимого восклицания... Вот почему чтение и проповедь Евангелия в православной церкви есть литургический акт, существенная и неотъемлемая часть Таинства. Ему внимают и его принимают Духом и в Духе, и в принятии Духа оно становится ростом Церкви...

6.

Хлеб и вино. Чтобы понять их изначальный и вечный смысл в Евхаристии, мы должны, хотя бы на время, забыть те бесконечные споры, которые мало по малу превратили их в некую абстрактную «материю» таинства. Ибо в том и заключается главный недостаток теперешнего богословия таинств, что вместо того, чтобы искать смысла Евхаристии и составляющих ее священнодействий в ней самой, в ее строе, чине и молитвах, богословие это применяет к Евхаристии свои «априорные» и отвлеченные предпосылки, их как бы «навязывает» таинству. При этом подходе, как уже сказано выше, из богословского объяснения Литургии практически «выпала» именно сама Литургия, а остались разрозненные формулы, «моменты» и «условия» действительности. Исчезла Литургия как единое, органическое, всеобъемлющее священнодействие всей Церкви, остались же части «существенные» и не «существенные», необходимые для совершения таинства и те, что составляют его «символическую» оправу... Так, в одном из учебников догматики объяснение Евхаристии вообще обходится без слова «евхаристия» оно, как будто, для объяснения таинства не нужно. Но ведь в раннем предании Церкви это слово было ключевым словом, объединяющим и осмысляющим всю Литургию. Евхаристией и до сих пор называет Церковь, и дары хлеба и вина, и их приношение, и их преложения в Тело и Кровь Христовы, и, наконец, причащение им. Все это Евхаристия, и только по отношению к ней и может быть по-настоящему понято.

Хлеб и вино суть наша пища, данная нам Богом, «реальный символ» нашей жизни, «реальный» потому, что от вкушения ее действительно зависит наша жизнь. Поэтому, принося се Богу, мы приносим Ему самих себя, свою жизнь, не только свою, но и жизнь всего мира, сам мир сей, дарованный нам как пища и как жизнь. Приношением этим мы благодарим Бога, и это значит совершаем тот основоположный акт, в котором человек «исполняет» себя, как человек, как «царь, священник и пророк», призванный претворять свою жизнь и жизнь всего творения в жизнь и общение с Богом. Таков первый смысл приношения, жертвы хвалы и благодарения, которую дано и заповедано Церкви приносить от лица всего творения.

Но, принося эту жертву, мы уже знаем, что ее раз и навсегда принес Христос в Своем воплощении, в Своем послушании Отцу «до смерти и смерти крестной» Своим воскресением из мертвых и вознесением на небо. И что, поскольку Он совершил это «за всех и за вся» и отождествил Себя с каждым из нас и со всем творением, принося Богу Отцу самих себя и все творение, мы приносим Ему жертву Христову, приносим Христа, Который и есть наша жизнь.

В византийской проскомидии, т.е. приготовлении евхаристических даров, священник начинает с того, что, взяв хлеб, долженствующий стать просфорой, т.е. приношением и жертвой, он начертывает на нем крест, говоря «в воспоминание Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа». И он может это сделать, может «предузнать» этот хлеб, как Тело Христово, потому что с «хлебом небесным» уже навсегда отождествил себя Христос, и истинной пищей явил себя, Свою плоть и кровь... А, полагая хлеб на дискос, священник «опознает» его как символ Церкви, нового творения и народа Божьего, соединенного во Христе.

Таким образом, каждый раз, совершая дарованную и заповеданную нам Христом Евхаристию, мы снова приносим Богу жизнь, свою и мира, и мы снова узнаем, что все уже принесено Христом, и что Он и есть наше приношение. Мы узнаем, что восходя с нашим приношением и жертвой к Богу, в небесное святилище, мы входим в вечную небесную Евхаристию, в ту надмирную Пасху, которую «желанием возжелал» есть с учениками Своими Христос...

Приношение начинается так называемым «великим входом» духовенство в торжественной процессии приносит дары хлеба и вина и полагает их на престол. А одновременно с этим приношением предстоятель молится о том, чтобы Бог помянул нас во Царствии Своем. Нам заповедано Христом совершать Евхаристию «в Его воспоминание». Но «помнить» Христа это значит помнить и всех, за кого Он принес Себя в жертву, и кто во Христе соединен со всеми в любви Божией. В своем восхождении из «мира сего» Церковь поминает мир, поминает все творение, и эта «память любви» соединяет нас воедино.

7.

Хлеб и вино теперь на престоле, но скрыты покровом, как и подлинная жизнь наша «скрыта со Христом в Боге» (Еф 3:3), и диакон возглашает: «Возлюбим друг друга...» Евхаристия есть таинство любви, но любви не только нашей человеческой, всегда ущербной, всегда «недостаточной», а любви, которую, по словам Апостола «Бог излил в сердца наши» (Рим 5:5) любви Христовой, божественной. Этой любовью живет Церковь, в ней вся ее сила и сущность. Эту любовь мы утеряли в грехе. И ее вернул нам Христос, и дар ее Церковь, которая созидается любовью Божией. Этой любовью совершается таинство, и она же подается в причастии...

«Горе имеим сердца» «обратим наши сердца ввысь» возглашает предстоятель, и собрание отвечает: «Мы обратили их к Господу». Вот еще одно, решающее, свидетельство о горней, небесной сущности Евхаристии, о ней как восхождении на небо. Некоторые историки видят в этом отношении христианства с небом пережиток древнего, языческого понимания мира, как состоящего из трех «этажей»: неба, земли и преисподней и. тем самым, «редукции» неба к небу «физическому». Но вот св. Иоанн Златоуст, комментируя литургический возглас «горе имеем сердца» и, напоминая об опасности остаться вне восхождения Церкви на небо, замечает: «что мне до неба, когда я сам становлюсь небом?» свидетельствуя этими словами, что христианская вера обращена не к материальному небу, не к какому-то священному пространству», а к духовной реальности присутствия Божьего. Небо здесь это утерянное «измерение» мира и жизни восстановленное Христом. Его низшествие в мир есть восшествие Церкви на небо, и именно этот опыт неба выражает Церковь называя и осознавая себя как «небо на земле»...

«Благодарим Господа!» возглашает предстоятель, и этим призывом начинается «анафора» молитва Благодарения нал евхаристическими дарами, которой как верит и исповедует Церковь дары эти претворяются в Тело и кровь Христовы.

Когда человек стоит перед престолом Божиим, когда исполнено все, что Господь дал ему исполнить, когда прощены грехи и воссияла радость, остается Благодарение. Но человек этот Христос. В нем и только в Нем, исполнено и принесено Богу все, дарованное человеку. И потому Он. Христос Евхаристия мира, и через нее все творение становится тем, чем оно должно быть, но не сумело стать.

«Достойно и праведно» отвечает на призыв предстоятеля собрание, исповедуя свое единство со Христом и во Христе, свое участие в этом всеобъемлющем и спасительном Благодарении. Вот оно, каким возглашает его теперь предстоятель:

     «Достойно и праведно

    Тя пети. Тя благословити, Тя хвалити,

    Тя благодари. Тебе покланятися.

    на всяком месте владычества Твоего.

    Ты бо еси Бог неизреченен, неведом,

    невидим, непостижим...

    Ты от небытия в бытие нас привел еси,

    И отпадшия восставил еси паки.

    И не отступил еси вся творя,

    Дондеже нас на небо возвел еси.

    И Царство Твое даровал еси будущее.

    О сих всех благодарим Тя...

    Ихже вемы, и ихже не вемы.

    Явленных и неявленных благодеяниях.

    Бывших на нас...»

Эту начальную часть молитвы Благодарения называют обычно praefatio введением, предисловием. И хотя оно существует во всех дошедших до нас вариантах молитвы, в богословии таинств ему уделялось мало внимания. Между тем, именно это введение, эти слова, этот порыв благодарения и определяет собою дальнейшее священнодействие, ибо составляет основу его. В православном понимании Евхаристии она совершается благодарением, ибо благодарение и составляет ту сущность неба, о которой мы говорим. Молитва благодарения есть плод восшествия на это небо Церкви, свидетельство об исполнении своем «за трапезой Христовой, во Царствии Его», а потому свидетельство и об исполнении Таинства, о претворении земного хлеба, земной пищи в пищу небесную: в Тело и Кровь Христа...

И потому, что Церковь на небе, введение это завершается нашим вхождением в ангельское славословие, наше участие в нем

     «Свят, Свят, Свят, Господь Саваоф, 

    Исполнь небо и земля славы Твоея. 

    Осанна в вышних,

    Благословен грядый во имя Господне. 

    Осанна в вышних».

Небо и земля, люди и ангелы и в них и через них все творение соединено, исполнено славы Божией и славословит своего Творца, Господа и Спасителя.

8.

Но, достигнув этой высоты, этой небесной славы, молитва Благодарения как бы сосредотачивается теперь на одной ночи, на одной «горнице, большой и устланной» (Лк 22:12), в которой совершает Христос Пасху с учениками Своими... Благодарение претворяет себя в Воспоминание:

    «... Свят еси и пресвят,

                                                     возглашает предстоятель,

    ... и великолепна слава Твоя, 

    Иже мир Твой тако возлюбил еси,

    Якоже Сына Твоего Единородного дати,

    Да всяк веруй в него.

    Не погибнет, но имать живот вечный,

    Иже пришед, и все еже о нас смотрение исполнив,

    В нощи, в ню же предаяшеся,

    Паче же Сам Себе предаяше за мирской живот,

    Прием хлеб во святыя Своя и пречистыя и

    непорочный руки, Благодарив и благословив, освятив,

    Преломив Даде святым Своим учеником

    и апостолом рек: 

    Приимите, ядите, сие есть Тело Мое,

    Еже за вы ломимое во оставление грехов. 

    Подобие и чашу по вечере, глаголя: 

    Пиите от нея вси,

    сия есть Кровь Моя Новаго Завета, 

    Яже за вы и за многия изливаемая 

    Во оставление грехов».

В чем же смысл этого Воспоминания, как не в том, что именно в ту ночь и в той горнице, зная, что ждет Его предательство, распятие и смерть, Христос за этой праздничной трапезой явил ученикам Свое Царство и приобщил их ему. «И Я завещаю вам, как завещал Мне Отец, Царство, да едите и пиете за трапезою Моею, в Моем Царстве» (Лк 22:29-30). Все, что последовало за этой трапезой, и что перечисляет молитва Воспоминания:

    «... Крест, гроб, тридневное воскресение, 

    На небеса восхождение,

    Одесную седение ...»

все это, «ради нас бывшее», уже победа Царства, уже воцарение Христа. Но явлено и даровано это Царство «за Тайной Вечерью перед празником Пасхи», когда «Иисус, зная, что пришел час Его перейти от мира сего ко Отцу, явил делом что возлюбив своих  сущих в мире, до конца возлюбил их, зная, что Отец все отдал в руки Его и что Он от Бога исшел и к Богу отходит» (Иоанн 16:28), благословил Хлеб и Вино и явил их как причастие Своему, Телу и Своей Крови, и это значит Своей жизни. А это и есть явление и исполнение Царства Христова, и таинство этого исполнения совершает Церковь в Евхаристии.

9.

«Примите, ядите, сие есть Тело Мое,.. пиите от пея век, сия есть Кровь Моя...» Поколение за поколением ученые богословы задают по поводу этих слов Христа все тс же вопросы. Как сие возможно? Каким образом и когда точно совершается? И ни один ответ до конца не удовлетворяет. Неизменно возникает ощущение, что все эти теории упускают из виду что-то самое главное, что все они, прежде всего, «упрощают» таинство, сводят его к категориям времени, причинности, сущности, «акциденции» и т.д., т.е. как раз к категориям «мира сего». Упрощение же в этих теориях состоит в том. что богословы размышляют о таинстве, выделяя его из Литургии, словно понять таинство можно только изолировав его от всего, что не оно, как изолирует ученый объект своего изучения... Отсюда сведение предложения Св. Даров к вопросу как (причинность) и когда (время) и. тем самым, выделение из Евхаристической молитвы т.н. «тайносвершительной формулы», отсюда отделение его от всех других частей Литургии, сводимых к «изобретательным», т.е. в сущности «декоративным», символам, отсюда, наконец, фактическое игнорирование космических, экклезиологических и эсхатологических измерений Евхаристии. Воспринимается Евхаристия в этом подходе как таинство, совершаемое для верующих, и притом индивидуально, а не верующими во исполнение Церкви...

Больше же всего игнорируется здесь небесная сущность Евхаристии, совершение ее восхождением «на небо» увы, все развитие сакраментального богословия западного в своих источниках, но усвоенного в «темные века» и православным Востоком, пошло по пути не вертикального, а горизонтального определения таинств, применения к святейшей тайне Евхаристии категорий и понятий «мира сего».

Что касается православных, то, несмотря на все их, de facto уступки западному богословию, они никогда не перестали утверждать главное, а именно что преложение (метаволи) хлеба и вина за Литургией в Тело и Кровь Христовы совершается Духом Святым, как исполнение эпиклезы, призывания, обращенного к Отцу, чтобы Он ниспослал  Духа Своего на «ны и на предлежащие дары»:

     «Тебе призывом, Свете Святых

    Благоволением Твоея благости придти

    Духу Твоему Святому

    на ны и на предлежащия дары сия, 

    И благословити я, освятити и показати Хлеб еси ... самое честное Тело... 

    Чашу же сию самую честную Кровь

    Иисуса Христа»

Но, сохраним это и изначальное учение, православные зачастую сами не понимают его смысла и толкуют «эпиклезу» как православную «тайносовершительную формулу», отделенную от католической («слова установления») не минутами даже, а секундами. Но суть эпиклезы не в том, что она «заменяет» один «причинный ряд», одну «каузальность» другой, а в том, что в этом исповедании Св. Духа она отстаивает то эсхатологическое, вертикальное измерение Евхаристии, которое, как я старался показать на этих страницах, и составляет ее сущность. Пришествие Духа Св. это всегда пришествие, откровение и явление Царства Божьего, это всегда начало «будущего века», это всегда причастие «небу». Быть «в Духе» это значит быть «на небе», ибо само Царство Божие «есть мир, радость и праведность в Духе Святом» (Рим 14:17). В Евхаристии и это почти никогда не принимают во внимание комментаторы Дух Святой сходит на нас и на дары: на Церковь и на се приношение, претворяя саму  Церковь в Тело Христово и Храм Св. Духа, т.о., если преложение Св. Даров совершается всем священнодействием, всей Божественной Литургией, то являем, «показывает», «дарует» его нам Дух Святой...

10.

Теперь Таинство исполнено. И об исполнении его свидетельствует, прежде всего, завершающее молитву Благодарения ходатайство: моление о Церкви, моление о мире, моление «о всех и за все». Академическое богословие ничего об этом ходатайстве не говорит. По их объяснению, преложение Даров совершается для «причастников», для их индивидуального «освящения», но не то говорит евхаристическая молитва: сразу после освящения Даров мы слышим следующее:

     «Нас же всех

    От единого хлеба и чаши причащающихся,

    Соедини друг ко другу,

    во единого Духа Святого причастие...»

(Евхарист. молитва св. Василия Великого)

и затем поминовение, начинающееся с Божьей Матери и святых и распространяемое на всю Церковь, на всех людей, на все творение. И нет лучшего доказательства ущербности современного подхода, в котором Евхаристия, вернее назначение и цель ее «сведены» к индивидуальному «причащению». Ибо причащаемся мы Христу, и это значит принимаем в себя Его жизнь. Его любовь. Его «служение». А про Него сказано, что Он «всегда жив, чтобы ходатайствовать за всех» приходящих через Него к Богу (Евр 7:25). Поэтому ходатайство составляет первое и основоположное служение Церкви в «мире сем» и само содержание Таинства. Причастие подается нам как сила любить мир любовью Христовой, чтобы «быть как Он».

И второе: цель причастия, его сущность, определяется в молитве благодарения как «во единого Духа причастие», как исполнение того, что обещано в начальном благословлении «благодать Господа нашего Иисуса Христа, любовь Бога и Отца, и причастие Святого Духа» (по-гречески употреблено слово кинония, т.е. общение). Св. Дух соединяет в любви, восстанавливает жизнь как общение. Общение с Богом и в Нем со всеми святыми, с Церковью торжествующей и православной, но также и с усопшими и со всеми людьми, со всем миром.

Поэтому ходатайство, завершающее молитву Благодарения, и есть подлинное приуготовление к причастию или, по другому, оно и есть начало причастия, и вхождение в то единство, в то общение и любовь, которое исполняется в нас причастием Телу и Крови Христовым.

Никто и никогда не был «достоин» принять причастие, никто и никогда «не заслужил» его, не был «готов» к нему. «Един Свят», только один сам Христос свят... Причастие есть Дар, дар Божией любви и заботы... И потому подлинной подготовкой к причастию является не «проверка своей готовности», а уразумение своей «неготовности». Причастие принимается в смирении и послушании, и главное в простоте сердца. «Понеже Ты хочеши жити во Мне, дерзая приступаю...» Насколько же это «духовнее», чем тот «отказ от причастия» по причине «неготовности», что восторжествовал в Церкви и сделал большинство литургий Евхаристией без причастников...

11.

Евхаристия исполнена и наступит время «возвращения в мир». С миром изыдем говорит предстоятель. Как бы ни было нам «хорошо здесь быть», мы не можем оставаться «на небе». Мы посылаемся обратно в мир и в нем наше служение, наше свидетельство, наша забота... Но мы «видели свет истинный, мы приняли Духа небесного», и свидетельство наше в мире от виденного, от принятого, от совершившегося в нас. И в этом начало пашей миссии. О ней в следующих главах...

Глава третья. Время

Глава четвертая. Водою и Духом


1.

Все сказанное выше о времени, об его обновлении и преображении не имело бы никакого смысла, если бы не существовало человека, этой новой жизнью и в этом новом времени живущего. Поэтому речь пойдет теперь о нем и, в первую очередь, о том таинстве, в котором даруется человеку новая жизнь и ее сила. Если, однако, мы начали не с таинства крещения, в котором подается человеку дар новой жизни, а с Евхаристии и освящения времени, то это потому, что нам необходимо было напомнить о всеобъемлющем, поистине космическом «охвате» этого дара. Ибо охват этот, увы, почти совсем выпал из нашего официального богословия. В нем крещение определяется, как освобождение человека от «первородного греха» и им фактически и ограничивается. Однако и первородный грех, и освобождение от него в таинстве понимаются крайне узко и односторонне, почти исключительно в категориях индивидуальных. Из всеобъемлющего акта, совершаемого всей Церковью, охватывающего все мироздание, крещальная литургия превратилась в частный обряд, давно уже отрезанный как от «собрания Церкви», так и от завершения своего в «таинстве всех таинств» - в Евхаристии. Церковь сведена здесь на уровень «требоисправительницы», а мироздание - к трем символическим каплям воды, «необходимым» и «достаточным» для совершения таинства. Ни смысл, ни полнота, ни радость, а точное определение условий его   «действенности», составляет большую часть теперешнего богословия таинств.

Между тем, таинство крещения самой своей формой относит нас к «материи», к миру, к космосу, а также и к Церкви, как к вхождению в новую жизнь, как к предвосхищению Царства Божьего.

Я уже говорил, что трагедия того - в основном западного богословия таинств, которое восторжествовало и в Православной Церкви, состоит в том, что, стремясь к точным определениям, оно обособило таинства и, прежде всего, таинство крещения от Божественной Литургии. Между тем, как в раннем предании Церкви, вступление в Церковь и в ее жизнь совершалось триединым священнодействием, включившим в себя крещение, миропомазание и Евхаристию. В этой, по моему глубокому убеждению нормативной перспективе мы и предлагаем наше краткое объяснение основного для Церкви таинства новой жизни.

В древности подготовка «оглашенного» (катихумена) к крещению длилась несколько месяцев, кое-где - год или даже два года. Теперь, однако, когда крещение младенцев стало практически повсеместным, подготовка эта фактически свелась к тому, что в древности составляло конец ее к экзорцизмам, т.е. к изгнанию злых духов, к исповеданию веры и к «сочетанию Христу».

Многие современные учителя и толкователи христианства считают демонологию, т.е. учение о Диаволе и злых духах, достоянием устаревшего мировоззрения, которое невозможно принимать всерьез, по слову одного такого учителя, в наш «век электричества». Мы не будем вступать в спор с этим утверждением, тем более, что Православная Церковь никогда не фиксировала, не изложила научно своего понимания демонологии. Теории, т.е. объяснения, могут розниться между собой. Что важно для нас сейчас это то, что Церковь не столько объясняет свое понимание зла, сколько ссылается на свой непрерывный опыт зла и злых сил. Что касается «электричества», якобы не позволяющего верить в диавола, то тут можно ответить, что как и все в нашем падшем мире, и электричество в использовании своем может оказаться на службе диавола, стать демоническим.

Церковный опыт диавола и «духов злобы поднебесной» есть, прежде всего, опыт реального присутствия - личной темной и иррациональной силы. Этот опыт противоречит пониманию зла гуманистами, прогрессистами и т.д., пониманию, которое в «зле» видит, прежде всего, отсутствие добра. Как тьма преодолевается тем же электричеством, так и зло исчезает по мере распространения «просвещения». Для Церкви, однако, зло - не миф и не отсутствие чего-либо, а именно реальность, присутствие, с которым нужно бороться именем Христовым. И эту реальность она знает и видит, ей смотрит в лицо, когда возлагает священник руку свою на новое человеческое существо, заявляет права Божии на него по логике «мира сего», по его статистикам, существо это имеет немало шансов оказаться, рано или поздно, в психиатрической больнице, или в тюрьме, или по-другому испытать отупляющую скуку вселенского захолустья секуляризма. Жизнь, подаваемая этому ребенку «миром сим», трагична. Но Церковь также знает, что врата ада были разрушены, и что другая - светлая и благая -сила вошла в мир и заявила свое право на владычество и на изгнание узурпировавшего это владычество князя мира сего. И право это касается не только отдельных душ, но и всего человека и всего мироздания. С пришествием Христа «мир сей» стал полем борьбы между Богом и диаволом, между подлинной жизнью и смертью. И в этой борьбе мы участвуем... Только поняв это, можно понять и истинный смысл «экзорцизма».

Священник «дуст на чело, уста и перси» крещаемого, трижды «знаменует чело, уста и перси знаком креста, возлагает епитрахиль на голову отрочате, прикрывая его главу рукой, и глаголет:

   «О имени, Твоем, Господи Боже истины,

   И единородного Твоего Сына,

   и Святого Твоего Духа,

   Возлагаю руку мою на раба Твоего,

   сподоблыцагося прибегнути к святому

   Имени Твоему

   и под кровом крил Твоих сохранится...

   Отстави от него ветхую оную прелесть,

   исполни его еже в Тя веры, надежды и любви.

   Да разумеет, яко Ты еси един Бог истинный...

   Даждь ему во всех заповедях Твоих ходити,

   И угодная Тебе сотворит:

   яко аще сотворит сие человек, жив будет в них...

   Возвесели его в делах рук его, и во всяком роде его,

   да исповестся Тебе поклоняся,

   И славяй имя Твое великое и вышнее...»

После этой молитвы священник обращается к диаволу с тремя запрещениями. Нет, это не «беседа» с диаволом, это торжественныи, именем Божиим совершаемый отпор ему, изгнание его во тьму кромешную, «разрушение его мучительства».

   «Запрещает тебе диаволе, Господь

   пришедший в мир и вселивыйся в человецех,

   да разрушит твое мучительство и человеки измет,

   иже на древе сопротивныя силы победи

   солнцу померкшу,

   и земли поколебавшиеся и гробом отверзающимся...

   Иже разруши смертию смерть

   И упраздни державу имущаго смерти -

   Сие есть - тебе, диаволе...

   Запрещен буди!

   Убойся, изыди и отступи от создания сего

   и да не возвратишися...»

Повторяю, это не «беседа». Это сила имени Божьего, сила Слова, наполненного верой, возрожденного Христом, исполненного Истиной и любовью ко Христу и Его творению. Это то, чего одного боится диавол. Ибо он скрывает свое присутствие в мире, свою смертоносную ложь. Экзорцизм же есть раздрание этой лжи, противостояние диаволу лицом к лицу. И как страшно делается за мир, и отчасти за Церковь, при виде людей, которые не видят, не знают, не слышат подлинного зла в мире и думают, что его можно рационально объяснить и обезвредить. В этом победа диавола...

Теперь, после экзорцизмов, священник «обращает оглашенного лицом к западу и глаголет трижды, вопрошая его сице:

    «Отрицаешися ли ся сатаны

   И всех дел его, и всех ангелов его,

   и всего служения его и всея гордыни его?»

И отвечает оглашенный или воспреемник его:

   «Сице глаголюще -- Отрицаюся».

Христианская жизнь начинается с этого отречения и вызова. Нельзя принадлежать Христу, не обратившись лицом к лицу ко злу не будучи готовым сражаться с ним. Дух этой борьбы выдохся в современном христианстве. Оно воспринимается, напротив, как уход от борьбы, как светлое и приятное «убежите», если не больница. Но в первые века оно осознавало себя как «войско Христово» militia Christi, участником в борьбе Христа с диаволом, воцарившимся в мире. И именно к вступлению в это сражение призывает священник, требуя от оглашенного, чтобы он теперь, в завершение своего отречения от диавола, «плюнул и дунул на него». Тут люди начинают улыбаться, смущаться - до того нашему времени чужд такого рода скандальный акт. А между тем, диавол не забудет этого «вызова». Начинается смертельный бой, о котором мы знаем, что Христос уже победил врага рода человеческого, но в котором победить призван и каждый из нас.

   «Сочетаешися ли (соединяешься ли) со Христом?»

- вопрошает священник, обратив, повернув крещаемого к Востоку.

    «Сочетаюсь»

- трижды отвечает оглашенный или его воспреемник. За этим торжественным «сочетанием» следует чтение оглашенным символа веры, т.е. исповедание этой веры как истины и, следовательно, как главного оружия в борьбе с «князем мира сего». И эта подготовительная часть завершается призывом священника поклониться Христу, принести ему присягу на верность...

2.

Сам чин крещения начинается с освящения и благословения воды. Вода в религиозном опыте, в Библии, в Церкви есть всегда образ мира, его, так сказать, «prima materia», первичное вещество. Без воды, прежде всего, нет жизни и, следовательно, будучи «принципом жизни», она есть тем самым жизнь... Но, в падшем мире, будучи жизнью, она есть также образ и смерти, есть та страшная стихия разрушения, над которой человек не имеет власти. И, наконец, вода есть и средство, а потому и образ, и символ очищения и возрождения, ибо она очищает, возрождает и обновляет. В Книге Бытия сотворение мира и жизни представлено как освобождение суши от воды - как победа Духа Божьего «над водами», над хаосом небытия.

Именно в этом восприятии воды, как жизни, как смерти и как нового рождения - смысл ее в крещальном таинстве. Стоя вокруг крещальной купели, участвуя в се благословении и освящении воды, мы - свидетели приуготовления для новой жизни, нового творения, ибо благодарение и благословение воды есть осознание нами «материи» мира, данной нам в жизнь, а в жизни - общения с Богом и причастия Божественной жизни.

Освящение крещальной воды начинается с прославления Бога:

   «Велий, еси, Господи, и дивны дела Твои

   и ни едино же слово довольно (достаточно) будет

   к пению чудес Твоих...

   Ты бо хотением от не сущих во ежи быти

   приведый всяческая.

   Твоею державой содержиши тварь

   И Твоим промыслом строиши мир...»

Мы опять в начале. Мы опять - свидетели творения мира любовью, мудростью, силой Божией, свидетели «добро и зело» мироздания. И мы опять свидетели спасения и воссоздания мира Христом в Его спасительном в мир пришествии:

   «Ты бо Бог сый неописанный, 

   Безначальный же и неизглаголенный, 

   Пришел еси на землю

   Зрак (образ) Раба приим,

   В подобии человечестем быв, 

   Не бо терпел еси, Владыко, Милосердия милости Твоея 

   Зрети от диавола мучима человека. 

   Но пришел еси и спасл еси нас!

   Исповедуем благодать! 

   Не таим благодеяния!..»

И, наконец, мы свидетели того, как эта новая жизнь, явленная во Христе, как все мироздание опять даруется человеку. Снова мир раскрывается, как дар Божий человеку, как средство общения с Ним. Вода крещения явлена нам, как «благодать искупления, отпущения грехов, исцеления слабостей и немощей: яко имя Твое призвахом - дивное и славное и страшное сопротивным... »

И приносится елей радости, и им, под ликующее пение Аллилуйа, помазуется и освященная вода, и все тело крещаемого Елей как и вода - древний религиозный символ. Символ света ибо им  заправляли светильники, и потому - символ радости Символ исцеления, ибо им лечили больных. Символ мира с Богом, ибо под конец Потопа Бог послал Ною голубя с оливковой веткой в знак прощения и примирения... А крещение и есть таинство исцеления прощения и примирения. Но сейчас, в помазывании воды и тела имеющего быть крещеным, доминирует радость - радость не «натуральная», а радость свыше, та, которую утерял человек в своем отпадении от Бога, и которая теперь снисходит с неба, с ним соединяет нас.

И вот, наконец, совершается крещение. Крещаемого трижды погружают в воду: «во имя Отца, - и Сына. - и Св. Духа». Погружение это Апостол Павел называет крещением в смерть Христову. Христос спас нас своей вольной смертью, она явила себя как победа над смертью и стала путем в жизнь вечную. И эта смерть - как победа над миром и смертью, как обновление самой нашей жизни дарована нам. Поэтому, будучи принятием смерти Христовой, крещение есть и «подобие воскресения». И жизнь, даруемая в крещальной купели, есть новая жизнь, уже причастная жизни воскресшего Господа:

    «Итак мы погреблись с Ним крещением в смерть,

   дабы, как Христос воскрес из мертвых

   славою Отца.

   так и нам ходить в обновленной жизни,

   ибо если мы соединены с Ним

   подобием смерти Его.

   мы должны быть соединены

   подобием воскресения.

   ...Если же мы умерли со Христом.

   то веруем, что и жить будем с Ним...»

(Римл. 6, 4-8)

Мир отверг Христа, отказался увидеть в Нем свою жизнь. Но так как другой жизни, жизни вне Христа, у мира нет, то, отвергнув и распяв Христа. «Мир сей» осудил себя самого на смерть. И в какую бы секулярную эсхатологию  ни верили люди, к какое бы осуществление своих мечтаний о грядушем «рае на земле» ни ожидали они от «прогресса» - ничто из этого не превозможет уже цитированных слов Л. Толстого: «И после глупой жизни придет глупая смерть». Поэтому христианин - эго тот, кто знает, что истинная реальность - во Христе, или лучше сказать, Христос. В своей, утверждаемой им самодовлеемости, ни мир, ни что-либо в нем не имеет смысла, ибо все в них обречено на таинственный и страшный обрыв смерти. Все кончится, все растворится в смерти, этой, по словам Достоевского, «черной бане с пауками». Только тогда, когда свободно, движением ответной любви на любовь Божию, мы отрекаемся от «самодовлеемости» своей жизни и жизни мира и соединяемся со Христом, и в нем обретаем «путь, истину и жизнь», только тогда и мир, и эта земная жизнь воскресает в своем смысле, я не побоюсь сказать - в своем счастье, ибо только тогда возвращается нам наша «власть» над миром. Он становится таинством Христова присутствия, прорастанием Царства и залогом жизни вечной. Ибо Христос, «воскреснув из мертвых, уже не умирает, смерть уже не имеет над ним власти» (Римл. 6:9). Поскольку своей смерило Христос попрал смерть, то и сама наша физическая смерть, на деле уже не причастна смерти, как отпадение от Бога: «для меня жизнь - Христос, - говорит Ап. Павел, - и смерть-приобретение» (Фил. 1, 21).

Немедленно после крещения, новокрещенною облачают в белую одежду. Это одежда царя, одежда священника и одежда пророка. И эго, прежде всего, та Божья слава, в которую облачен был человек при своем творении, и которую утерял в своем отпадении от Бога и стал нагим, и устыдился своей наготы. Но вот он восстановлен в своей славе. Ему возвращено его царское достоинство в мире. Он снова стал священником, приносящим жизнь мира в «жертву хвалы» и тем самым претворяющим ее в общение с Богом. Он снова обрел свое пророческое призвание - знать волю Божию и жить в согласии с нею... Мир перестал быть смертью человека и восстановлен как его жизнь...

3.

В Православной Церкви таинство миропомазания, таинство дара Духа Св., всегда составляло неотъемлемую часть крещального священнодействия, тогда как католическая Церковь выделила его в отдельный акт «конфирмации» и совершает его спустя несколько лет после крещения, как акт конфирмирующий сознательное приятие Церкви и ее жизни, а протестанты вообще отвергли его, как, по их мнению, акт, нарушающий веру Церкви в крещение и его достаточность. Для православных, однако, и в этом они верны изначальному преданию Церкви, таинство миропомазания не есть отдельное или дополнительное таинство, а первый плод крещения, его «исполнение». Ибо, если в крещении Духом Святым подастся человеку новое рождение, то за рождением этим следует и из него изливается новая жизнь. Новая же жизнь эта есть дар Духа Святого - «сокровища благих и жизни подателя». Ибо новизна жизни и состоит в том, что она в Духе, и от Духа Миропомазание есть личная Пятидесятница каждого человека, дарование «печати дара Духа Св.», явление каждого человека как абсолютно единственного и неповторимого, а, вместе с тем. Духом Святым соединенного с миром и людьми. Это есть, как бы посвящение каждого человека стать таким, каким его задумал и создал Бог. Ибо создал Бог каждого человека для того, чтобы в Боге и общении с ним он «исполнил» себя, стал «тем, что он есть» в замысле и даре Божием. И исполняет эту свою жизнь человек дарами и призванием, полученными от Бога Духом Св. и в Духе Святом. И, наконец, таинство это есть наше вхождение в «причастие Св. Духа» - ибо Дух Божий есть явление в «этом мире» красоты, глубины и полноты Божественной жизни.

Все это совершается и подастся, когда священник помазует св. миром (елеем, освященным Епископом) грудь, глаза, уши, руки и ноги новокрещаемого, говоря каждый раз - «печать дара Духа Св.». Теперь весь человек стал Храмом Божиим, и отныне вся его жизнь призвана стать литургией, служением в любви Богу и людям. Тут, в этот момент, обличается как ложное, как противоречащее христианской вере противопоставление, отделение друг от друга «души» и «тела», «духовного» и «материального», «священного» и «профанного», «религиозного» и «мирского». Весь человек освящен и помазан, чтобы во всей полноте быть храмом Божиим, служением Богу и миру. Каждая кроха «материи» - от Бога» и в Нем обретает свой смысл. Каждое мгновение есть Божие время, которому предстоит исполнить себя в Божией вечности. Уже нет ничего «нейтрального», ибо Дух Св., как луч света, как улыбка радости, «коснулся» всякой вещи, всего времени, всей жизни и все опять претворил в храм Божий.

4.

Я уже говорил, что в древности крещение новообращенных совершалось на Пасху и составляло не просто часть, а, в каком-то смысле, средоточие великого пасхального торжества. И потому завершением крещения было вхождение новокрещенных в Евхаристию, в таинство нашего участия в Пасхе Христовой.

Само крещение совершалось не в храме, а в отдельном крещальном доме, называемом баптистерией. Поэтому сразу после крещения новокрещенные в белых крещальных одеждах и со свечами в руках, торжественной процессией направлялись к вратам храма и вступали в него для исполнения своего членства в Церкви участием в пасхальной Евхаристии.

И после этого завершения и исполнения своего вхождения в Церковь, сопричисления к новому народу Божиему, «роду избранному, царственному священству, народу святому, людям, взятым в удел, дабы возвещать совершенства призвавшего их из тьмы в чудный свой свет, некогда не народу, а ныне народу Божиему» (1 Петр, 2.9-10) - новокрещенные пребывали в Храме в течение восьми дней, и каждый из них снова и снова праздновался как Пасха, был явлением той же полноты пасхальной радости... На восьмой день (в фомино воскресение, до сих пор в уставе церковном называемое новой педелей), совершался обряд омовения св. мира, пострижения волос, после чего новокрещенные возвращались в мир и в свою мирскую жизнь. Но возвращались они из полноты радости, как ее свидетели и причастники и потому - как ее возвестители самой своей жизнью, верностью Христу. Его Царству, как «единому на потребу». В этом - смысл и пострижения волос, завершительного акта крещального богослужения. Смысл его, как жертвы, приносимой Богу - «изрядно-художннку», «образом Своим почтившему человека, от души словесные и тела благолепнаго устроившему его...»

5.

К сказанному о таинстве крещения нужно прибавить два слова о таинстве покаяния. В современном подходе к нему и его богословском определении оно рассматривается как отдельное таинство, сущность которого в отпущении грехов властью, данной Христом священникам. В подходе этом полностью отсутствует связь этого таинства с крещением, тогда как изначальное предание Церкви именно из крещения и выводит его: «Исповедую едино-крещение во оставление грехов». Ибо отпущение грехов есть не отдельный акт, а соединение со Христом, который сам и есть прощение, наш мир с Богом... Также и грех состоит не только в «прегрешениях», нарушениях той или иной заповеди или правил, а в отпадении от Бога, в том, что вместо Бога человек возлюбил и предпочел другое - будь то мир или самого себя. Из этого греха и вытекают, им и порождены все остальные грехи и в нем становятся неизбежными...

Уходя, «отпадая» от Христа, мы тем самым уходим и из Церкви, изменяем ей и ею даруемой нам жизни. Повторяю, я говорю не о тех неизбежных «прегрешениях», которые каждый из нас все время совершает, «в мире живя и плоть нося», и о которых мы говорим в чине погребения, что «несть человек иже жив будет и не согрешит». В этих грехах мы призваны каяться всегда, но эти грехи не «к смерти». Действительно, смертельно отпадение наше от Бога и измена Ему: апостазия (т.е. открытое отречение от Христа) убийство, прелюбодеяние, ненависть, хула и т.д. Все эти грехи отлучают нас от Христа и Церкви. Ранняя Церковь не знала наших постоянных, «рутинных» исповедей. В самом начале она вообще отрицала возможность возврата в Церковь отпавших, и предавала их на милость Божию. Постепенно, однако, эта покаянная дисциплина начала смягчаться, в первую очередь из-за роста Церкви и неизбежного снижения нравственных норм. Сначала Церковь допустила одно, только одно примирение с теми, кто отпал от нее, да и только в смертный час. Потом стали допускаться и повторные акты раскаяния и примирения с Церковью, однако примирение точно определенное церковными канонами и предваряемое длинными периодами приготовления к нему. Я упоминаю все это не потому, что желал бы восстановления древней, неизмеримо более строгой, практики ранней Церкви, столь отличной от наших пятиминутных исповедей. Нет, это невозможно. Что, однако, возможно и необходимо, это правильное понимание Таинства покаяния. А оно корень свой имеет в Таинстве Крещения.

Это означает, что первичный и основной смысл и основа этого таинства состоит в возвращении кающегося в ту благодатную жизнь во Христе и Духе Святом, которую он утерял в грехе и в которую жаждет вернуться. Условие - это раскаяние. Исполнение - в примирении с Церковью и в возвращении в ее полноту. До своего западного членения православный Восток не знал теперешней формулы отпущения грехов в таинстве покаяния - «и аз недостойный иерей, властью мне данною, прощаю и разрешаю.

Единственной молитвой завершающей таинство, была молитва, в которой священник молился о том, чтобы «отпущенный» грехом получил «примирение и соединение со Святой Церковью о Христе Иисусе. Господе нашем». Ибо сама Церковь - Тело Христово - и есть реальность этого прощения. И грех есть не просто преступление, а выпадение из единства с этим телом, со Христом, нашим вечным спасением. Что же касается священника, то он «токмо свидетель есть», свидетель совершившегося раскаяния, отвержения человеком греха, и, во-вторых, свидетель совершившегося примирения во Христе с Церковью, возвращения блудного сына в Любовь Божию...

Вся Церковь есть, одновременно, и дар прощения, дар его радости, но также и постоянное покаяние. Ибо чем больше мы постигаем всю глубину, всю полноту и всю радость спасения, т.е. прощения греха, полученного нами, тем острее и очевиднее становится, или должно становиться для нас наше недостоинство, наши «измены» этому прощению. Поэтому и литургически и духовно вся жизнь Церкви состоит в раскаянии и в исполнении его в радости примирения и прощения...

Во Христе прощены все грехи. Но для того, чтобы получить это прощение, чтобы стало оно исполнением нашей жизни, мы должны увидеть себя и свою жизнь и раскаяться, и вернуться ко Христу и получить от Него восстановление в нас благодати крещения. Так же каждая Евхаристия есть не «повторение» Христовой Тайной Вечерни, а восхождение наше, участие в одном и том же вечном небесном торжестве, так же и таинство покаяния не есть «повторение» крещения, а наше возвращение - раскаянием - в ту новую жизнь, которую даровал нам Христос в Своей Крестной Смерти и воскресении раз и навсегда.


Глава пятая. Таинство любви


«Тайна сия велика; 

я говорю по отношению к Христу и к Церкви».

(Еф. 5 :32.)

1.

В Православной церкви брак есть таинство. Но можно спросить: почему из множества «состояний» человеческой жизни, из всего разнообразия человеческих призваний, именно брак, супружество понимается и определяется как таинство? И в самом деле, если служба бракосочетания, это всего лишь божественная санкция на супружество, подаяние супружеской паре помощи, а также и благословения на деторождение, то тогда она мало отличается от того благословения, которое подается Церковью в самых разных событиях нашей жизни, и в которых мы также нуждаемся в помощи свыше. Но ведь таинство, как мы уже видели, предполагает изменение, претворение, преображение, оно всегда отнесено к смерти и воскресению Христа, как к своему источнику, оно всегда - таинство грядущего Царства Христова. Между тем, брак, как таковой, не был «установлен» Христом, есть «установление» не христианское, а всемирное. И именно отсюда вопрос - в чем связь брака с Христом в Его спасительном деле? Как связан он с крестной смертью, воскресением и прославлением Христа? Что делает его таинством и в чем сущность ето, как таинства?

Вопросы эти тем более уместны, что большинство верующих, хотя, возможно, они и знают, что Церковь в браке видит таинство, не делают из этого никаких выводов относительно сущности брака, его смысла и содержания в опыте и вере Церкви. Как и крещение, свадьба давно уже стала частной, «семейной» требой в которой от Церкви нужны, в сущности, храм, священник и хор. Что прочно забыто - это то, что супружество, как и все в нашем падшем мире, не исключено из этого падения и, будучи Божественным установлением, есть, тем не менее, состояние падшее и потому, как все в мире, нуждающееся не только в «благословении», но и в очищении и возрождении. По христианской вере возрождение возможно только во Христе, в Его спасительном деле и победе. И, как мы увидим, состоит оно, прежде всего, в расширении самого понимания брака и семьи, во включении их в христианское уразумение мира и его призвания.

Ибо тут, действительно, суть дела. Если мы наивно полагаем, что бракосочетание «касается» только бракосочетающихся, только жениха и невесты, и что поэтому понятна и оправдана, например, новая «мода» (не принятая, правда, в православной церкви), заключающаяся в составлении женихом и невестой своей свадьбы, в своих словах и понятиях, то мы вряд ли поймем «сакраментальную» сущность бракосочетания, раскрытие в браке той великой тайны, о которой говорил Ап. Павел.

Вот это отношение, претворяющее бракосочетание в таинство, мы и должны кратко объяснить. Мы должны понять, что брак, шире, чем только «семья». Семья, как таковая, может легко стать «идолом», быть извращена эгоизмом, про нее, как таковую, Христос сказал: «и враги человеку домашние его» (Мт. 10 : 36). Брак - это, прежде всего, таинство Божественной любви, как всеобъемлющей тайны бытия, и именно поэтому оно касается веси Церкви, а через нее и всего мироздания.

2.

Православное понимание таинства брака лучше уяснить, если начать не с него самого, не с отвлеченного богословия любви, а с той Личности, которая всегда стояла и стоит в самом сердце жизни Церкви, как самое чистое воплощение человеческой любви в ответ на любовь Божию. Это - Мария, Матерь Иисуса Христа. Примечательно, что в то время, как на Западе се чаще и преимущественно именуют Девой и созерцают Ее в Ее абсолютной чистоте, в абсолютной свободе от «плоти» и плотского. Православная Церковь чаще величает и славит Ее, как Матерь, как Богородицу, и что на огромном большинстве икон она изображается с младенцем на руках  Можно говорить о наличии в почитании Богоматери двух «ударении», хотя и не обязательно взаимоисключающих одно другое, но, тем не менее, отражающих два разных  уразумения места Богоматери в жизни и молитвах Церкви.  Если нужно было бы православной опыт Марии выразить в одном слове, таким словом, я убежден, было бы радость. «О Тебе радуется, Благодатная, всякая тварь...», «Се бо отныне ублажат Мя вси роди...» О чем же эта радость? О том, прежде всего, что в своей вере и любви, смирении и послушании Дева Мария согласилась стать тем, к чему призвано и предназначено было от века все творение: храмом Святого Духа и человечеством Сына Божия. И, отдав свою плоть и кровь другому, исполнив свою жизнь в Нем, она приняла зов быть Матерью в самом полном, самом глубоком смысле этого слова.

Не знаменательно ли то, что в Библии образ отношений между Богом и миром, Богом и избранным народом, Богом и Церковью есть неизменно образ брака? Новозаветная Церковь - невеста Христова, потому что - говорит Ап. Павел - «я обручил вас единому мужу, чтобы представить Христу чистою девой» (1 Кор. 11 : 2), и возможным становится сказать, что Мария исполняет женственное «измерение» творения Божьего, спасаемого в Церкви и Церковью. В Марии, в ее смиренном ответе «се раба Господня, буди Ми по глаголу Твоему» - Церковь обретает свое личное начало и средоточие и Богоматерь является навсегда, как ее сердце.

Полное послушание в любви. Не послушание и любовь, но цельность одного, как полнота другого. Ведь взятое само по себе послушание может быть не добродетелью, а слепым подчинением, в котором нету света. Только любовь к Богу освобождает послушание от слепоты и страха, делает его свободным, радостным и творческим. С другой стороны, любовь без послушания Богу легко превращается в «похоть плоти», «похоть очей» и «гордость житейскую» (1 Ин. 2 : 16). Это та любовь, которую искал, которой жил, например, Дон Жуан и которая, в конце концов, уничтожила его. Только послушание Богу, единому Господу творения, дает любви ее истинное направление, исполняет ее любовью Божьего.

Таким образом, только в этом ответе Богу, только когда становится жизнь самоотдачей Богу и послушанием Богу исполняет она себя, как подлинная человеческая жизнь. Носительницей же этой любви-ответа является женщина. Мужчина предлагает, женщина принимает. Это не пассивное принятие рабой приказания рабовладельца. Это не слепое подчинение, а любовь. Она «даст жизнь» предложению, она исполняет его... Вот почему все творение, вся Церковь, а не одни только женщины, в равной мере находят в пречистой Деве Марии выражение своего ответа и послушания Богу, вот почему Церковь есть неиссякаемая радость о Марии. Ибо только тогда, когда все мы, мужчины и женщины, отвечаем Богу в любви и послушании, когда мы воспринимаем то, что я назвал выше женственностью творения, только тогда мы исполняем свое человеческое призвание и преодолеваем нашу ограниченность как «только» мужчин и «только» женщин. Ибо подлинным мужчиной, царем творения, мужчина может стать только, если он не претендует быть собственником творения, его неограниченным хозяином, а в любви и в послушании принимает волю Божию о себе. Также и женщина перестает быть «только» женщиной, когда полностью отдавая себя другому, и сама становится воплощением радости и полноты жизни, становится той, которую в Песне Песней царь вводит в брачный чертог со словами: «Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе» (Песня песней, 4:7).

Предание называет Пречистую Деву новой Евой. Ева по-еврейски означает жизнь. Ева не захотела, не сумела быть поистине женщиной, воплотить «женственность» творения в себе. Она проявила «инициативу», и вот искривилась, померкла любовь и превратилась в безрадостную «войну полов», в которой цель, т.е. обладание другим, есть, в последнем итоге, не что иное, как стремление убить постыдную, но никогда не умирающую похоть.

А Мария не проявила инициативы. В любви и послушании она ожидала инициативы Другого. И когда дождалась, она приняла его не слепо, ибо спросила: «Как сие будет?», а со всей честностью, радостью и доверчивостью любви. Свет вечной весны осеняет нас, когда за всенощной под Благовещание мы слышим Архангельский глас: «Вопием Ти, Чистая, Радуйся! И паки реку: радуйся». Вес человечество, вся Церковь, вся тварь узнает эти слова, в которых выражена наша истинная сущность - наше обручение тому, кто от века возлюбил нас...

Мария - Дева. Но приснодевство Ее - не отрицание, не отсутствие чего-то. Это полнота и цельность самой любви. Это полнота ее  самоотдачи Богу, полная неразделенность ее, ибо    любовь -  это всегда жажда цельности, абсолютности полноты неразделимости.  В конце веков Церковь, по словам Ап.  Павла предстанет Христу чистою девой (2 Кор. 11 ; 2). Эту девственность утерял человек в своем падении, ее, как цель творения как конечную победу, являет Бог в Приснодеве Марии. В Ее лице мы все обручены Жениху Церкви, составляя одно Тело с Ним, соеденены с Ним навеки...  И все же только Бог исполняет и венчает это послушание, принятие и любовь. «Дух Святой найдет на Тебя и сила всевышнего осенит тебя... Ибо у Бога не останется бессильным никакое слово» (Лк. 1 : 35-37). Он один являет Девой ту, которая отдала Ему всю полноту человеческой любви.

Мария - Матерь. В материнстве исполняется женственность мира, любви, как послушания и ответа. Отдавая себя, любовь дарует жизнь. И она не нуждается в оправдании. Она не только по тому благо, что дарует жизнь, а потому жизнь дарует, что сама есть величайшее благо, данное человеку. И потому для веры - тайна материнства Марии не противоречит тайне ее приснодевства. Это одна и та же тайна. Материнство Марии - не «несмотря» на ее девственность. Одно исполняется в другом, ибо есть полнота одной и той же Божественной любви.

Мария - Мать Христа, сына Божьего, вочеловечившего «нас ради человек и нашего ради спасения». И вся Церковь и все творение радуется о ней, потому что она являет тайну спасения, как соединения со Христом, принятие Им нашей жизни, дарование Им нам своей жизни... И незачем опасаться, что эта радость о Марии, пронизывающая собою всю жизнь Церкви, отнимает что-то у Христа, отвлекает наше внутреннее внимание от Него. Ибо не о каком-то «культе Марий» идет здесь речь, а о том, что в Марии «культ Церкви» становится движением радости и благодарения, принятия и послушания, обручением Христу.

3.

Мы можем теперь вернуться к таинству брака. Ибо в свете сказанного понятным становится, что истинный смысл и сущность его не в том только, чтобы дать «религиозную санкцию» на брак и на семейную жизнь и подкрепить семейные добродетели сверхъестественной благодатью. Сущность таинства этого в том, что «естественное» супружество оно вводит в «великую тайну Христа и Церкви», наделяет супружество новым смыслом. И преображает оно не только супружество как таковое, но и всю человеческую любовь.

В ранней Церкви особого чина бракосочетания не существовало. Брачующаяся пара получала благословение Епископа, само же таинство совершалось участием ее в Евхаристии и причастием Св. Крови и Плоти Христовым. Затем, по мере включения Церкви в жизнь общества и взятия ею на себя «религиозно-социальных» функций - записи крещений, погребений и т.д. - постепенно возник и развился, сначала обряд обручения, а затем и чин венчания.

Даже и теперь, когда связь между таинством брака и Евхаристией де факто утеряна, служба бракосочетания распадается и по смыслу и по форме на два чина. Обручение совершается не в самом храме, а в притворе. Священник благословляет кольцами, которыми затем обмениваются жених и невеста. Кольца, как символ брака, существовали задолго до христианства, так что «обручение» есть как бы «христианизированная» форма брака дохристианского, который поэтому и совершается в притворе. Однако, с самого начала Церковь относит брак к христианскому его содержанию:

   «Господи, Боже наш, - возглашает священник,-

   Предобручивый Церковь - как чистую деву из язык.

   Благослови обречение сие

   И соедини это обручение

   И сохрани рабов Твоих в мире и единомыслии...»

Это естественный брак, имеющий быть соединенным со Христом «в великой тайне Христа и Церкви». Но и он - от Бога, от «добро зело» Божественной любви.

После обручения священник торжественно вводит брачующихся в храм и ставит их в самом центре его. Это вхождение, в сущности, и есть основная форма таинства. Ибо, как сама Церковь исполняет себя в евхаристическом восхождении «на небо», к трапезе Христовой, так и таинство брака совершается тем же восхождением, тем же возношением этого брака в духовную реальность царства Божьего. С торжественного благословения Царства и начинается священнодействие. Сначала читаются три длинных молитвы, в которых как бы поминается перед Богом все измерения совершаемого таинства - от создания мира до наших дней Это райское происхождение мира. Это - царское достоинство человека. Это - создание жены Адаму, это перечисление ветхозаветных и новозаветных семей и их места в приуготовлении пришествия в мир Христа. Слушая эти молитвы, мы понимаем космические и эсхатологические измерения таинства, величие и красоту брака, как не только «семьи», но и как участия в спасительном деле Христовом.

Завершаются эти молитвы, это благодарение и ходатайство венчанием. Обычай этот возник сравнительно поздно, но как нельзя лучше выражает и поистине венчает суть брака, раскрытую в молитвах.

«Господи, Боже наш, славою и честию венчай я (их)!» - возглашает священник, возлагая венцы на новобрачных. Это, во-первых, слава и честь человека как царя творения - «плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте...» (Быт. 1,28). И действительно, каждый брак, каждая семья сеть, пускай маленькое и незаметное, но царство. Я всегда думаю об этом, проезжая вечером через пригороды и смотря на тысячи, десятки тысяч светящихся окон огромных городских зданий. Они все одинаковы, но вот за каждым из них - чье-то особое, свое царство.

На деле оно может быть адом и смертью. Но может и не быть. Этот шанс может быть упущен в первый же день. Но в момент возложения венцов возможность эта еще существует. И если, несмотря на все падения, продолжают жить муж и жена вместе хоть плохо, но вместе и друг для друга, они, пускай и невидимо для мира, да и для самих себя, остаются «царством». В журналах и кинофильмах «образ супружества» - это всегда молодая красивая пара, только что длинным поцелуем «начавшая» свою брачную жизнь. Но я помню, как однажды в погожий осенний день я увидел в сквере парижского рабочего предместья на скамейке престарелую и очевидно бедную пару. Они сидели молча, взявшись за руки, и так явно наслаждались бледным светом и теплом  этого осеннего вечернего дня. Они молчали, все слова были сказаны, страсти изжиты, бури утихомирены. Жизнь была позади, но она была сейчас и здесь - в этом молчании, в этом свете, в этом тепле, в этих безмолвно соединенных руках. Это была жизнь, готовая для вечности, созревшая для радости. И это навсегда осталось для меня образом брака, его поистине небесной красотой...

И еще означают брачные венцы славу и честь мученичества. Ибо путь к Царству всегда мученичество, т.е. подвиг свидетельства о Христе (мученичество - этим словом переводят славянские церкви греческое слово martyria - свидетельство). Наше время есть страшное время распада семьи, все умножающихся разводов, вес более частых уходов детей из семьи. И это потому, что от брака, так сказать, требуют «счастья» и при малейшей трудности бегут в развод, забывая, что брак, если понимать его по-христиански, есть всегда подвиг, всегда борьба, всегда усилие. И только Крест Христов может преодолеть нашу слабость и наше малодушие, но «крестом прииде радость всему миру», и тот, кто испытал это, знает, что супружеский обет дается не «покуда разлучит нас смерть», а покуда смерть и переход в вечность не соединит навеки.

А отсюда и третий, последний, смысл венцов - это венцы царства, символ, знак, предвосхищение той последней реальности, того, чем стало все в «мире сем» во Христе. И, снимая венцы, священник молится: «Восприми венцы их во Царствии Твоем нескверны, и непорочны, и ненаветны соблюдаяй, во веки веков...»

«Общая чаша», из которой новобрачные пьют вино сразу после венчания, в наши дни объясняется, как символ «общей жизни». На деле, чаша эта осталась символом завершения бракосочетания - участием новобрачных в Евхаристии и причастием Тела и Крови Христовых. Увы, ни одно таинство так не десакрализовалось, как именно таинство брака, благодаря выпадению его из Евхаристии. Причастие перестало восприниматься как последняя печать исполнения супружества во Христе.

Завершается бракосочетание процессией. Взявшись за руки, новобрачные, ведомые священником, обходят трижды аналои, на котором лежат крест и евангелие. Круг - это всегда символ вечности, в эту вечность, к этому концу, претворяемому в начало, и направлен брак, там - в Царстве Божием - конечная цель и исполнение брака, как и всей нашей земной жизни.

4.

Смысл таинства брака, как таинства любви ни в чем так ясно не выражается, как в его литургическом сходстве с рукоположением священника, с таинством священства. На этом сходстве вернее, на смысле его, я и хочу остановиться, заканчивая эту главу.

Века «клерикализма», т.е. безраздельного владычества в Церкви и над Церковью духовенства, постепенно в сознании мирян превратили священнослужителя в некое «особое существо», коренным образом отличное от мирян. Это последнее слово заменило собою древнее наименование не состоящих в церковном клире верующих лаиков (от греческого лаикос, т.е. принадлежащих к народу Божиему - лаос). Слово лаикос - положительное, а слово «мирянин» - отрицательное, ибо означает оно, прежде всего, не принадлежность мирянина к священству. В ответ на это, уже в нашу эпоху, в церкви стал нарастать «антиклерикализм», своего рода восстание против духовенства и борьба за «права» мирян в Церкви.

Все это весьма печально, ибо вносит в Церковь разделение, а главное, глубоко искажает церковное сознание и само понимание как «духовенства», так и «мирянства». Прежде всего искажается тут подлинный смысл священства. Выше мы неоднократно говорили о священстве, как - вместе с царственностью и пророчеством - составляющем сущность человечности, человеческого призвания в мире, как о принесении Богу жертвы хваления и, тем самым, претворении мира в общении с Богом. Это «царственное священство» дано в Церкви всем: «но вы, - обращается Ап. Петр к Церкви, - род избранный, царственное священство, народ святой, люди, взятые в удел...» (1 Петр. 2,9-10). И только по отношению к этому всеобщему и царскому священству и можно понять место и смысл в Церкви священства, которое, в отличие от всеобщего и царского священства, можно определить как священство институциональное. Это священство есть священство Христово, продолжение и актуализация Его личного служения, которым Он спасает мир.

Для этого служения Христос сам призвал Двенадцать Апостолов, а они рукоположили других, причем цель и содержание этого священства в заботе о Церкви, в сохранении полноты ее. И поскольку, повторяю это священство Христово, то и совершение таинства поручено тем, кто в это священство Христово посвящен кому оно поручено. И если в Церкви поставлены священники, если нет Церкви без этого священства Христова, то назначение его в том, как раз, чтобы во всяком человеческом призвании раскрыть его «священническую сущность», сделать так, чтобы жизнь каждого человека стала «литургией», служением Богу и Его делу в мире. И священники необходимы, потому что и Церковь и вес мы все еще в «мире сем», который как «мир сей» Царством не станет Церковь - «в мире сем, но не от мира сего». И потому ни одно призвание «в мире сем» не может исполнить себя, как священство и, следовательно, должен существовать некто, чье особое призвание состоит в том, чтобы не иметь никакого призвания, кроме свидетельства о Христе и сохранения полноты Церкви.

Никто не может сам себя «сделать» священником, «заслужить» это своими талантами, знаниями, качествами и т.д. Это призвание всегда приходит свыше - по Божественному предопределению и повелению. «Паси агнцы Мои, паси овцы Моя...» И не «священство», как какую-то особую силу принимает священник при рукоположении, а дар Христовой любви, той любви, которая сделала Христа единственным Священником, и которая этим единственным священством наполняет тех, кого Он посылает Церкви. Вот почему таинство рукоположения в каком-то смысле тождественно таинству брака. Оба таинства суть таинства любви как содержания жизни и как содержания Царства. Как каждый брак возносится в тайну Христа и Церкви, точно также в тайну эту возносится и священство.

И последнее замечание: одни из нас состоят в браке, другие - нет. Одни призваны к священству, другие нет. И все же таинство брака и священства касаются всех нас, относятся ко всем. Ибо они являют нашу жизнь, как призвание следовать Христу в полноте его Любви.


Глава шестая. «Смертию смерть поправ»

Заключение. «Вы же свидетели сему...»


«... и сказал им: вот то, о чем Я вам говорил, 

еще быв с вами, что надлежит исполниться всему, 

написанному о Мне в Законе Моисеевом и в Пророках и Псалмах. 

Тогда отверз им ум к уразумению Писаний. 

И сказал им: так написано, и так надлежало пострадать Христу 

и воскреснуть из мертвых в третий день, 

и проповедану быть во имя Его покаянию и прощению грехов во всех народах, 

начиная с Иерусалима. Вы же свидетели сему».

(Лк. 24. 44-48)

1.

Христианство есть миссия. Оно призвано нести всему миру, всей твари, благовестие о Христе; и всем верующим, а не только профессиональным «миссионерам», дано и заповедано быть в «мире сем прелюбодейном и грешном» - свидетелями победы Христовой над грехом и смертью.

Все это всем известно, все это было сказано тысячу раз и повторяется и поныне. И если, в заключение, мы снова возвращаемся к этой теме, то потому, что живем мы в эпоху глубочайшего кризиса миссии, если не распада ее. Каковы бы ни были успехи христианской миссии в прошлом: крещение целых народов, создание великой христианской культуры, озарение человеческой жизни идеалом святости, сегодня мы должны честно признать двойную неудачу, двойное поражение: с одной стороны. Церковь не сумела одержать никакой существенной победы нал другими мировыми религиями, явить им и донести до них Христа. А с другой, ей не удалось преодолеть хоть сколько-нибудь ощутимым образом победного распространения секуляризма внутри нашей, совсем еще недавно называвшей себя христианской, культуры.

Что же касается других религий, то христианство в известном смысле, превратилось в одну из них, и давно прошли те времена, когда оно считало их обреченными на исчезновение перед лицом самоочевидного превосходства христианской веры. Религии эти не только не исчезли, но, напротив, обнаруживают замечательную жизнеспособность и с огромным успехом миссионерствуют внутри самого христианского мира.

В том же, что касается «секуляризма», то наиболее убедительным доказательством нашего поражения им является то разделение, что вносит он в само христианство, в Церковь. Здесь яростное отвержение его консерваторами всех оттенков сталкивается с восторженным и безоговорочным приятием его - богословами, интеллектуалами, иерархией и т.д., с призывом к христианам радикально пересмотреть свое «свидетельство».

Если, однако, читатель ждал от этой книги еще одного «рецепта» возрождения миссии, еще одного «миссиологического» трактата, то их он в ней не нашел. И он вправе спросить - почему, пообещав в заглавии («За жизнь мира») разбор «проблемы» Церкви и мира, автор - на протяжении всей книги - говорит о таинствах и обрядах, о литургическом времени и праздниках, и, в сущности, нигде не говорит о миссии, о стратегиях и тактике «завоевания мира» христианством. Ответ на этот вопрос и составляет заключительное исповедание автора.

2.

Я глубочайшим образом убежден, что все разговоры о миссии, а, это значит, о Церкви и ее отношении к миру, окажутся праздными, и не только праздными, но и вредными, до тех пор, пока не примем мы, христиане, христианского откровения о мире. А это откровение дано и дается нам, как раз, в той литургии, краткому, и по необходимости, поверхностному объяснению которой посвящена эта книга. Я отлично знаю, что за две тысячи лет смысл этой литургии часто затемнялся и сужался, терял в сознании верующих свою отнесенность, к миру свою эпифаническую силу. Однако, ни затемнения, ни сужения - не непоправимы, особенно в нашем православном литургическом предании, сохранившем в целости изначальную структуру свою и дух. Единственное настоящее горе наше - это разрыв между этим литургическим откровением мира, между богослужением и «богословием», то есть попытками систематического определения и объяснения христианской веры. Но и это горе, повторяю, не непоправимо. Ибо пока совершает Церковь свою «литургию», свое дело, пока ежедневно, и часто в полупустых храмах, возносит священник к небу смиренные дары хлеба и вина, возносит и приносит их «за всех и за вся», за весь мир, за все творения и все соединяет во Христе, Господе и Спасителе мира, все относит к грядущему Царству, совершается и исполняется в мире то свидетельство о мире, без которого нам решительно нечего возвестить ему и некуда звать.

Ибо христианство - не система «идей» и, уж во всяком случае, не идеология. Оно есть опыт и свидетельство об этом опыте, непрестанно подаваемом Церковью. Этот опыт - «о том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши, о Слове жизни (ибо жизнь явилась, и мы видели и свидетельствуем, и возвещаем вам сию вечную жизнь, которая была у Отца и явилась нам), о том, что мы видели и слышали, возвещаем вам, чтобы и вы имели общение с нами; а наше общение - с Отцом, и Сыном Его, Иисусом Христом. И сие пишем вам, чтобы радость ваша была совершенна...» (1 Ин. 1,1-4).

Видение. Свидетельство. Радость. В отношении мира опыт этот есть опыт тройного, лучше сказать - триединого, откровения о нем, дарованного нам Христом. Этот опыт мира, как творения Божьего, даже в падении своем несущего на себе отпечаток Божественного своего происхождения, Божественного «добра зело». Это, во-вторых, опыт мира - отпадшего от Бога, во зле лежащего и подчинившего себя греху и смерти. И это, в третьих, опыт мира - искупленного, возрожденного и спасенного Христом. Об этом опыте - во всей его полноте - и свидетельствует, им и живет Церковь. И этот опыт, только он, составляет основу и двигатель ее миссии в мире.

И именно в том и заключена причина кризиса христианской миссии, о котором мы говорили выше, что триединый опыт этот распался внутри самого христианства. Ибо распад этот состоит, и первую очередь, в редукции, как видения, так и свидетельства к одной из составных частей целостного опыта за исключением остальных. В наши дни редукции эти особенно сильны и, потому, особенно зловредны... Мироотрицание и мироутверждение, апокалиптика и прогресс, духовность и рационализм, мистика и наука, все это сосуществует во взаимном отрицании и обличениях, и никогда, кажется, не было христианское видение мира столь раздробленным и частичным как и наши дни.

3.

Единственной целью этой книги - было показать, что выбор между всеми этими редукциями христианского видения мира не только недостаточен, но в сущности своей есть ложный тупик «ибо определен ложным пониманием мира и его жизни». Мы твердо уверены, что источник и начало христианского свидетельства, и, следовательно, миссии - в восхождении Церкви во Христе в радость будущего века, в причастии ее к полноте откровения Божьего. Только когда, повелением Церкви, мы возвращаемся из света и радости Христова присутствия - только тогда мир становится полем подлинного христианского делания... Только тогда, когда - «видевши свет истинный и приняв Духа Небесного» - мы, посылаемые в мир, мы видим его сущность и признание... Христианская миссия всегда, во всякий момент начинается снова.

Что же должен я делать? Каким образом исполнить слова, обращенные ко мне: «вы же свидетели сему»!? В чем мое участие в миссии Церкви? На вопросы эти не существует ответов в виде практических «рецептов». Ибо каждому человеку дал Бог - особые дары, особое призвание, особое дело, и дар этот есть тайна. Можно провести всю жизнь в пустыне и сделать больше для «миссии» Церкви, чем сделал человек, «специализировавшийся» па миссии. Все это зависит от многих причин и обстоятельств. Но, в первую очередь, превыше всего, это зависит от нашего собственного опыта той новой жизни, причастниками которой мы стали в Церкви. Церковь есть таинство Царства не потому, что она располагает божественно установленными средствами освящения», называемыми таинствами, а потому, она есть данная человеку в «мире сем» возможность видеть мир будущего века, видеть и иметь опыт его во Христе. Только тогда, когда во тьме «мира сего» мы различаем, что Христос уже  наполнил все собою, только тогда все раскрывается нам исполненное смысла:

   «или мир, или жизнь, или смерть,

   или настоящее, или будущее,-

   все ваше...

   вы же - Христовы,

   а Христос - Божий».

(1 Кор. 3,22-23).

Христианин это тот, кто - куда бы он не направил свой взор, повсюду находит Христа и радуется. И эта радость преображает все его человеческие планы, решения, поступки и всю его жизнь превращает в миссию: в возвращение мира Тому, кто есть Жизнь мира.


Молитвы


Молитва ежедневная Господу Иисусу Христу
святителя Филарета (Дроздова), митрополита Московского

Господи! Не знаю, чего просить у Тебя! Ты один знаешь, что мне потребно. Ты любишь меня паче, нежели я умею любить себя.

Отче! Даждь рабу Твоему - чего и сам я просить не умею. Не дерзаю просить ни креста, ни утешения. Только предстою пред Тобою, сердце мое отверсто. Ты зриши нужды, которых я не зрю.

Зри! - и сотвори со мною по милости Твоей! Порази и исцели, низложи и подыми меня. Благоговею и безмолвствую пред святою Твоею волею и непостижимыми для меня Твоими судьбами.

Приношу себя в жертву Тебе. Предаюсь Тебе. Нет у меня желания, кроме желания - исполнить волю Твою.

Научи меня молиться. Сам во мне молись!

Аминь.

Молитва последних оптинских старцев

Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить все, что принесет мне настоящий день. Дай мне всецело предаться воле Твоей Святой. На всякий час сего дня во всем наставь и поддержи меня.

Какие бы я ни получил известия в течение дня, научи принять их со спокойной душой и твердым убеждением, что на все Святая воля Твоя!

Во всех моих делах и словах руководи моими мыслями и чувствами! Во всех непредвиденных случаях не дай мне забыть, что все ниспослано Тобой!

Научи меня прямо и разумно действовать с каждым членом семьи моей, никого не огорчая, никого не смущая!

Господи, дай мне силу перенести утомление наступающего дня и вес события в течение его! Руководи моею волею и научи меня молиться, надеяться, верить, любить, терпеть и прощать!

Аминь.

Молитва отца Иоанна Кронштадтского

Господи!

Имя Тебе Любовь: не отвергни меня, заблуждающегося.

Имя Тебе Сила: укрепи меня, изнемогающего и падающего.

Имя Тебе Свет: просвети душу мою, омраченную житейскими страстями.

Имя Тебе Мир: умири мятущуюся душу мою.

Имя Тебе Милость: не переставай миловать меня.

Аминь.

Молитва учеников Христовых

Иисусе Христе, Сыне Божий, явивший нам Отца Небесного. Да будем мы учениками Твоими. Ты обещал даровать мир душам нашим. Но Ты не хочешь рабов нерадивых. Дай нам силы стоять на страже и бодрствовать. Да будем мы верны Тебе и только Тебе. Научи нас делать все перед лицом Твоим. Сделай нас детьми Твоими.

Даруй нам силы исполнять волю Твою и завет твой. Научи нас делать добро. Огради нас от закваски фарисейской. Научи нас видеть главное в жизни, единое на потребу. Помоги нам избавиться от греха, от праздности, от дряблости духа.

Пусть все доброе и прекрасное в мире напоминает нам о Тебе. Пусть зло мира служит нам предостережением. Да видим мы в грешниках зеркало наших прегрешений. Научи нас видеть братьев в тех, кто мыслит иначе, чем мы, в иноверцах и неверующих.

Дай нам помнить о краткости жизни, чтобы память смертная была для нас силой трудолюбия и служения. Вложи в нас умение прощать, любить и отдавать. Научи нас жить в молитве. Дай нам ныне быть причастниками Царства Твоего. Научи нас ненавидеть грех, а не грешника. Даруй нам силу свидетельствовать о Тебе. Не дай нам быть суетными, мелочными пустыми. Да будешь Ты нам альфой и омегой в этой жизни и в вечности. Да будем мы учениками Твоими.

Аминь.

***

Господи!

Благослови молитву мою и помоги мне всей душой и телом предстать без рассеяния пред Тобою.

- Научи меня молиться Тебе.

- Утверди меня в вере.

- Даруй мне пламенную любовь к Тебе.

- Освяти все помышления мои, чувства и дела мои.

- Научи в каждом событии распознать волю Твою и дай силы исполнить ее.

- Замкни уста мои для слова злого и пустого и удержи руку мою от дурного дела.

- Если случится беда, дай силы принять се в твердости и понести как жертву ради Тебя.

- Источником добра сделай меня, Господи, для всех, с кем встречусь сегодня.

- Прими молитву мою за тех, кто не знает Тебя, и избавь их от неверия.

- Благодарю Тебя, Господи, за Божественное дыхание жизни, за душу мою, за вес, что окружает меня, за близких и далеких, за небо и землю и, превыше всего, за Животворящую Любовь Твою.

- Дай мне, Господи, весь день помнить и благодарить Тебя.

Аминь.

Молитва Франциска Ассизского

Господи Боже мой!

Удостой меня быть орудием мира Твоего.

Чтобы я вносил любовь туда, где ненависть.

Чтобы я прощал, если обижают.

Чтобы я соединял, где есть ссора.

Чтобы я говорил правду, где господствует заблуждение.

Чтобы я воздвигал меру - где давит сомнение.

Чтобы я возбуждал надежду, где мучает отчаяние.

Чтобы я вносил свет во тьму.

Чтобы я нес радость, где горе живет.

Господи Боже мой удостой

не чтобы меня утешали, но чтобы я утешал,

не чтобы меня понимали, но чтобы я понимал,

не чтобы меня любили, но чтобы я любил

Аминь.

 

archive.sfi.ru

Миссия

Современная практика миссии, методы и принципы миссии, подготовка миссионеров и пособия

Катехизация

Опыт катехизации в современных условиях, огласительные принципы, катехизисы и пособия

Миссиология

Материалы по миссиологии и истории миссии, святоотеческие тексты и рецензии

Катехетика

Материалы по катехетике и истории огласительной практики, тексты святых отцов-катехетов

МиссияКатехизацияМиссиологияКатехетика
О насАвторыАрхив