Церковь и мир

Фрагмент тематического сборника статей, посвященных актуальным вопросам современности: церковь и государство; культура церковная и светская; проблемы гуманитарных наук; современные проблемы этики; ответственность христианства перед миром.

Содержание

Православие в современном мире

Преодоление раскола между светским и духовным в человеке и обществе

Проблема критериев истинности веры и правдивости науки, религии и идеологии

Дерзновение – синоним смелости и свободы слова

Главные пути оздоровления нашего языка – его очищение, освящение и воцерковление

Православный взгляд на экологическую проблему в культуре и обществе

Психотерапевтические ситуации в практике священнослужителя

Тревога, страх и депрессия в переживаниях верующих. Пастырская помощь

Нужна ли психотерапия верующему человеку

Церковь есть мир Божий

Беседа с молодежью о христианском браке

Слово на обручении

Страх страху рознь: манифестация дьявола или сбережение любви?


Православие в современном мире


Анкета «Вестника РХД»

Вопросы

1. Как и в чем, по Вашему мнению, проявляется историческое лицо Православия?

2. В настоящее время в церковном сознании нет строгой определенности в употреблении понятий «Православие», «православность», «инославие», «ересь», «раскол», что может привести к проблемам в церковной жизни. Как бы Вы разграничили эти понятия?

3. В чем Вы видите историческое призвание Церкви на пороге XXI века? Можно ли говорить сейчас о миссии Церкви и в каком смысле?

4. В чем заключается православное понимание экуменизма? Каковы вообще перспективы сближения между христианскими Церквами?

5. Исторический путь Церкви – это всегда творческий процесс духовного обновления. В чем проявляется или должно проявиться это обновление в наши дни?

Ответы свящ. Георгия Кочеткова

Православие в истории – сложное явление. Здесь – явление Света и вершины Богопознания, здесь – великое Откровение и подвиг свидетельства. Но с другой стороны – здесь же бессловесность и ложное смирение, ведущее к сервилизму, когда оно отрывается от дерзновения. Здесь и обскурантизм, и конфессиональная гордыня и желание «заслуженного» индивидуального спасения «без других». Здесь – неуверенность в себе, рождающая желание опереться на силы мира сего, здесь и неуступчивость по мелочам и закрытость ко всем и всему. Здесь – старец Зосима и «старец» Ферапонт. Здесь бедность и роскошь, человеколюбие, кротость и мудрость, но и компромиссы со злом и грехом. Здесь страх перед жизнью и жажда Жизни. Здесь кликушество и экзорцизм, социальная беспечность и сердечная жажда спасения мира. Здесь красота и доброта, явление духа и смысла, но здесь и безобразие и крик, духовность без смысла и осмысление без духа.

Историческое призвание Церкви на пороге XXI века, как и прежде, должно быть связано со свидетельством о Любви и Свободе, и значит об Иисусе Христе, о Боге и о Человеке. Надо в себе и вокруг себя явить и утвердить Любовь и Свободу. И прежде всего для этого надо стать свободным в своей собственной традиции, жить в Церкви как в своем родном Отчем Доме – доме Небесного Отца. При этом надо взять в традицию, воцерковляя, то доброе, красивое и истинное, что открылось нам как общечеловеческий опыт религий, культур, философий, культов, литератур и т.д. Надо найти место современной цивилизации и снять ее давление на человека и общество.

Такое живое, ясное, открытое свидетельство Церкви и есть главная задача ее современной миссии в мире. Церковь должна снова научиться примирять с Богом и ближним все, что от Бога и Человека, что истинно человечно и божественно по своему происхождению. Надо преодолеть подозрительность и излишнюю приверженность к форме без возможности «различать духов». В миссии мы должны верить в Бога и Человека, в Богочеловека Иисуса Христа и Богочеловечество – Его Тело, Церковь, так, чтобы без какого-либо страха свидетельствовать об Истине всякому, зная, что всякий, кто от Истины, услышит наш голос и примет весть с радостью и благодарением. Надо перестать «дружить против» другого или других, но всегда только «за» и «с» другим или другими.

Итак, церковь должна стать чувствительной к Божественному откровению, находить для его воплощения адекватные формы и соединять через него Бога и человека с новой и очевидной (для имеющего глаза, чтобы видеть) силой Богопознания. Это потребует преодоления раздвоения христианской жизни на духовную и светскую. Это потребует откровения и свидетельства вечно новой христианской церковной общины, устроенной как духовная семья.

Действительно, чтобы мир захотел слушать голос Церкви, доверяя ему, Церкви надо обновиться. Ecclessia semper reformanda (Церковь всегда обновляется) – так говорили святые отцы раннего христианства. Чтобы поверили проповеди Церкви о Любви, о Свободе, нам надо на практике, в жизни показать нашу Любовь и Свободу. А это касается всех сторон церковной жизни – и богослужебной, и богословской, и канонической, и мистериальной, и мистической, и личной, и соборной. Нам надо обновить образ Бога и Человека в Церкви – не через манипуляции со старыми церковными или нецерковными словами и формулами, существующими ныне больше в руинах и обломках, а в явлении духа и силы в их преображающей целостности и личностности.

Нет и никогда не будет строгих определений Православия, а значит и инославия, православности, ереси и раскола. Все это – глубинные многоуровневые понятия, отражающие различия в полноте и глубине личного христианского живого опыта людей. Не случайно же апостол Павел писал, что кто чего достиг, тот по тому принципу и должен и мыслить и жить. И еще: должны быть между вами разделения, дабы открылись между вами искусные (т.е. искушенные в вере). Таким образом, эти искушения в вере – свидетельство духовного здоровья церкви. Только надо помнить, что искушения искушают, т.е. надо радоваться, когда приходит искушение, но не надо его искать.

Так что границы понятий динамичны.

Отсюда экуменическая задача – различать все подлинно хорошее (верное) и истинное в мире и привести его к Богу и в Церковь – для исполнения Жизни (от слова «полнота» – «плерома»). Это – задача Церкви и божественного домостроительства, не требующая унификации форм духовной жизни и организационных структур, по принципу: «Один дух может жить в различных формах, и одна и та же форма может быть порождением разных духов», в том числе разрушающих всякую форму, т.е. стремящихся к хаосу, к свободе падшей. Для исполнения этой экуменической задачи церквам нужно войти во всю толщу традиций, которые мы признаем истинными.

Надо знать в этом и меру компромисса. Собственно сближение христианских церквей происходит тогда, когда каждым христианином признается своей, по любви, всякая новая форма, содержащая дух Христов как дух Истины. Таким образом, современный экуменизм должен быть, во-первых, личностным (следовательно, по отношению к личности другого зрячим, и слышащим, и ощущающим, и различающим духи), и, во-вторых, главным образом внутренним (в том числе в одной церкви, семье, личности).

Для Православия это будет означать выход из «подполья» и отказ от трусливой позиции «охранительного православия». Дерзновение и смирение должны соединиться – для объединения полноты Богопознания и полноты Божественного откровения в полноте единой Церкви.

Вестник РХД. № 169.


Преодоление раскола между светским и духовным в человеке и обществе


Выступление на конференции «Православие и государственная власть в России в XIX-XX вв.». Санкт-Петербург, 14-16 июня 1994 г.

Я хотел бы здесь поделиться некоторыми мыслями, некоторыми вопрошаниями, которые иногда возникают в духовной практике, в частности, в священнической практике, в практике катехизационной и практике обучения, как и вообще в христианской жизни в наше время. Эти соображения, мне кажется, имели бы значение для осознания некоторых специфических проблем как прошлого, XIX, так и нашего, XX, уже уходящего века.

Не раз говорилось о том, что с Петром I началась новая эпоха в нашей истории, новая эпоха государственно-церковных отношений. Высказывались и радикальные мнения о том, что это была эпоха скрытых гонений на церковь. Может быть, так, одним словом, ее характеризовать нельзя. Это может получиться односторонне, тенденциозно, но тем не менее основания для таких суждений безусловно существуют.

XVIII век создал предпосылки для новых, очень серьезных разрывов, разрывов традиции, разрывов между жизнью общества и церкви, разрывов в жизни личности, которые имели и имеют большое значение. В XIX веке церковь постепенно устремляется к освобождению от них. И в XX веке начинается совершенно особая история, когда продолжаются одновременно все линии, намеченные прежде, не сводясь одна к другой.

Среди таких внутренних разрывов, или вернее, разрывов, с которыми мы постоянно сталкиваемся внутри, в душе и духе человека, есть, например, разрыв между внешним и внутренним. Еще не так давно мы постоянно слышали разговоры о том, что, мол, верить надо в душе, и вообще вера – глубоко интимное дело, и поэтому даже говорить о вере несколько неудобно, не то что спорить и как-то выносить вопросы веры на всенародное обсуждение. Это считалось просто нетактичным, для многих даже немыслимым. И до сих пор это нередко так.

Противопоставление внешнего и внутреннего – одна из характернейших черт современной жизни, внутренней жизни человека. И я хотел бы на этом сконцентрировать внимание, потому что этот разрыв мне представляется очень серьезным. Он имеет, так сказать, многие выходы и в область мысли, и в область духа, и в область «тел и дел» человеческих.

Вообще говоря, это тот разрыв, который невольно или вольно ведет к языческому развоплощению. Евангелие же нам говорит против этого. Евангелие утверждает: «Кто сотворил внешнее, Тот сотворил и внутреннее». Увы, об этой евангельской строчке вспоминают не часто.

Конечно, я не хочу сказать, что нельзя различать эти вещи. Их надо различать. Причем очень часто их необходимо не только различать, но и иерархически устанавливать. И тем не менее я не случайно сейчас обращаю внимание именно на этот «еретический» разрыв между внешним и внутренним, постоянно присутствующий в жизни современного человека и общества.

С другой стороны, есть более конкретные аспекты этой проблемы. Иногда спрашивают, почему духовный человек не должен быть обходительным, вежливым, предупредительным, умеющим лишний раз не отягощать собой, своими переживаниями и чувствами близких и собеседников? То есть почему ныне духовное (иначе говоря, церковное) очень часто просто отрицает культурное, или то, что мы называем светским в культуре, в частности, то, что мы называем в полном смысле слова светскими манерами? Почему очень часто в духовной, церковной среде считается чуть ли не хорошим тоном поступать прямо наоборот? Иногда это пытаются оправдать псевдоаскетическими соображениями, а иногда это и вообще ничем не оправдывается. Но здесь можно задать и другой вопрос: почему светский человек не должен или не может иметь христианских нравственных принципов и жить строго по ним? Этот совершенно конкретный аспект соотношения внешнего и внутреннего мне представляется тоже очень важным.

Хотелось бы теперь немного точнее определиться в понятиях. Что я подразумеваю здесь под светским и духовным, коли мы начали говорить о разрыве, существующем между ними, и о необходимости его преодоления?

Я хотел бы утверждать, что светское – это прежде всего не всегда и не во всем мирское, т.е. надо различать светское и мирское. Очень часто эти вещи путают, чего делать нельзя, ведь мирское (например, торгашество) в тех или иных отношениях может быть низменным в глазах, так сказать, высшего света, устанавливающего соответствующие нормы светскости. Таким образом, светское может не быть мирским, как и лишь, скажем так, мирянским. Конечно, когда мы говорим «мирское» или «мирянское», мы вспоминаем, что мир может быть соответственно миром сим, лежащим во зле, и миром Божиим. И это различение для нас тоже принципиально важно. Но «мирское» всегда более адресуется к первому.

Важно отличать не только светское от мирского, но, в частности, и светское от государственного. При этом государство может быть различным, оно может быть демократическим, аристократическим, бюрократическим, монархическим и теократическим. Не однажды в истории были попытки создать именно как светское, так и духовное христианское государство, но это делало его лишь более идеологическим, похожим, допустим, на пролетарское, партократическое и так далее. В любом случае светское может распространяться на ту или иную часть государственной, как и вообще мирской, жизни, но не может отождествляться с ней.

Не может также отождествляться светское с вообще секулярным. Секулярное, как и стремящиеся к отождествлению с ним его части – мирское и государственное, всегда принадлежит только веку сему и миру сему, а светское может иметь и иные, более духовные и высшие основания.

Светское также не тождественно культурному, ибо культура может быть не только аристократической, но и народной, лубочной и еще чем-то подобным. Однако мы знаем собственно духовную и светскую культуру, и это неотъемлемо от нее.

Впрочем, и духовное может быть различным. И это понятие требует, как известно, внимания, потому что необходимо «различать духи». Духовное не всегда означает христианско-духовное, православно-духовное.

Также и светское, которое может быть отражением и мiрa «света» и света «мiрa», не обязательно означает, что эти «свет» и «мiр» – христианские. Все начинается с человеческой индивидуальности и кончается личностью человека, в котором должно быть единство в Духе Святом, некая особая духовно-душевно-телесная благодатная, светлая и мировая целостность, которая может распространяться через такую человеческую личность и на общество в целом или в той или иной его части.

На мой взгляд, светское всегда говорит нам именно об элитности, или иерархичности и качестве, форм человеческой, родовой и общественной жизни. Да, это разговор более о формах, но в их качественном и (или) иерархическом измерении. Светское часто путают или с мирским, или государственным, или секулярным, или культурным, не учитывая не только точки их пересечения, но и расхождения между этими понятиями, именно поэтому, может быть, и возникает большая путаница. Но, повторяю, это разговор о формах, и не только о внешних формах, но и о внутренних формах жизни мира, человека и общества, т.е. о ее смыслах. Еще раз хотел бы напомнить евангельские слова: «Кто сотворил внешнее, Тот сотворил и внутреннее». Здесь это можно применить и к формам жизни, и к жизни форм. Все смыслы обретаются на пересечении, перекрестке светского и духовного. И одно без другого в тварном мире не существует.

Теперь интересно было бы посмотреть, как в России исторически проявлялись в XIX-XX веках противоречия, сближения и разрывы между светским и духовным в человеке и обществе. Так, мы можем сразу вспомнить целый ряд великих примеров в XIX веке. В середине века вдруг появились западники и славянофилы. Алексей Степанович Хомяков, блестящий офицер, человек дворянской культуры, был в то же время молитвенником, христианским мыслителем, церковным человеком, проникнутым единством духовной жизни. В конце XIX – начале XX веков в России вслед за Европой, особенно Францией, наблюдалась тенденция к еще большему сближению двух миров, светского и духовного, сближению то механическому, то органическому. Не случайно в конце XIX – начале XX веков стал писателем-моралистом граф Лев Николаевич Толстой, и именно как церковные православные богословы и светские философы работали князья братья Сергей и Евгений Николаевичи Трубецкие. Тогда же пишет благочестивые стихи и пьесы великий князь Константин Романов, возрождает институт диаконисе в церкви великая княгиня Елизавета Федоровна и так далее. Что уж тут говорить о XX веке, когда представители светского общества часто были поставлены в такие обстоятельства, что для них самым естественным делом было принятие сана, работа в области богословия, церковной истории и т.п.!

Думаю, что совсем не случайно, а в связи с этим стиль, распространенный в конце XIX – начале XX веков, назывался модерном, легко оборачиваемым как вперед, так и назад. Этот стиль был и традиционным, и совершенно новым, оригинальным. Он очень ярко прослеживается в церковной культуре и в то же время, конечно, в культуре светской. Мне вспоминается фотография епископа Феодора (Поздеевского), ректора Московской духовной академии, со своими иподиаконами. На ней просто бросается в глаза целый ряд таких моментов, как, например, высокие белые стоячие воротнички, стрижка и т.п., которые ясно говорят о том, что эти люди, при всей традиционности их облачения и поз, внутренне сильно сориентированы на какие-то светские формы жизни и проявляют явное стремление к утончению вкуса и манер. Это мне представляется очень характерным для того времени, более характерным, чем это было прежде в нашей стране и церкви.

Без светской культуры даже ученый монашеско-аскетический духовный мир как бы страдает и может редуцироваться, так же как без духовной культуры страдает и редуцируется светский мир. Думаю, что именно потеря иерархичности и качества форм жизни, в том числе потеря светской культуры в нашем обществе и нашей церкви, ныне приводит к тому, что многие духовные, церковные течения и сейчас делают ставку на контркультуру и при этом иногда впадают в сектантство.

Впрочем, возвращаясь к XIX веку, можно было бы наряду с Хомяковым вспомнить и многих других людей, для которых существовал трагический раскол светского и духовного, когда приходилось жестко выбирать или одно, или другое, например, или светскую жизнь, или духовную жизнь, жизнь аскета. Думаю, что тут важно было бы вспомнить святителя Игнатия (Брянчанинова). Для него светское, от которого ему нужно было отойти из церковно-аскетических соображений, ассоциировалось и с мирским, и государственным, и секулярным, и культурным, а духовным для него было, следовательно, не мирское, не государственное, не секулярное, не культурное, а монастырское, церковное, аскетическое и культовое.

И в этих искусственно параллельных мирах устанавливались свои параллельные духи и смыслы, качества и иерархии, свои параллельные представления о дисциплине, об определенных внешних формах жизни, о требованиях, наказаниях и т.д.

Боялся еще, как это ни покажется странным, «духовной светскости» и «светской духовности» даже вполне «модерновый» о. Павел Флоренский. Его страшный испуг перед картиной как светским искусством всем хорошо известен (вспомним его «Иконостас»).

Итак, почти 200 лет назад, в начале XIX века, настоящий разрыв между светским и духовным проявлялся очень явно и ярко. Взять хотя бы традиционный пример – Александр Сергеевич Пушкин и преп. Серафим Саровский, которые были современниками и очень мало друг о друге знали (не говоря уже о всей истории того времени, связанной с переводом Библии на современный русский язык). Но уже в конце XIX – начале XX веков люди светские, хотя, может быть, малоцерковные, такие, как, например, Антон Павлович Чехов, могли буквально хвалиться церковными книгами и восторгаться церковными людьми, которых они высоко ценили. Вспомним, что Чехов к концу жизни носил с собою фотографию епископа Михаила (Грибановского) и постоянно читал его книгу «Над Евангелием». Тогда уже пробудилось стремление «воцерковить жизнь». Отчасти именно это повлекло за собой декларации «нового религиозного сознания», воодушевляло Мережковских, Бердяева и других. Впрочем, развитие шло не только в этом направлении, но и в области общецерковной и общественной жизни. Наконец-то была почти осознана трагедия разрыва духовных традиций и иных сторон жизни человека. Как раз в конце XIX – начале XX веков, как мне представляется, наблюдается стремление к воцерковлению даже «внецерковной традиции истинной веры» (см. мою статью «Вера вне церкви и проблема воцерковления», опубликованную в журнале Православная община, 1994, № 1). Так что не случайно начало XX века обозначилось и религиозно-философскими собраниями, объединяющей деятельностью архиепископа Сергия (Страгородского) и высшей светской интеллигенции. Неудачное, на мой взгляд, продолжение этой линии мы видим в обновленчестве. Ведь тоже совсем не случайно, а как аргумент «за» свою деятельность в церкви митрополит Александр Введенский на протяжении многих лет постоянно как бы особо подчеркивал свою светскую культуру, знание литературы, музыкальную культуру и т.д. Не случайно именно в это время обновленчеством вводится и женатый епископат. Не случайны именно эти явления. Они не возникают на пустом месте, они подчеркиваются, ибо имеют большое значение.

Хотелось бы отметить еще раз, что различать светское и духовное совершенно необходимо, как и дух и смысл в самих светском и духовном. При этом надо всегда помнить, что человеческий свет в светском отличается от Света божественного в духовном. Поэтому и необходимо не сливать и не разделять их, но лишь поскольку духовное – от Бога, а светское – не от мира сего, т.е. не просто мирское или секулярное.

Может быть, стоит вспомнить и еще некоторые чаяния начала XX века, когда заходила речь о «новом средневековье»: мир сей, падший, который так существенно грозит каждому верующему, духовному, церковному человеку, не должен сливаться в представлениях людей с жизнью мира Божьего, и отрицание мира сего как мира, лежащего во зле, не должно переходить в отрицание Божьего мира.

Государственная жизнь, конечно, тоже не может не отражать в себе этих же процессов и тех же проблем. И сейчас можно говорить и, наверное, даже нужно настаивать на том, чтобы государство было заинтересовано не только в колбасе и пушках, но и в развитии духовных начал в обществе, в каждом человеке и гражданине. Тогда только этот человек и это общество в своем государстве сами, хотя бы отчасти, защитят себя и других от преступлений, коррупции и т.п. И при этом государство совсем не обязательно должно становиться конфессиональным, ведь оно защищает всех граждан и как бы гостей организуемого им общества, которое вряд ли когда-либо может стать моногенным.

Создание подлинно светского (духовно-аристократического) государства и поддержка такой же светской культуры – одна из задач, в решении которой должны быть заинтересованы в первую очередь церковные и национальные силы. Светское государство может и должно быть достижением именно христианской культуры и христианского духа, христианского общества. Борьба за права личности, начатая еще в Библии, в Ветхом завете, также может и должна составлять заботу церкви. К сожалению, сейчас светское пока еще слишком слабо, оно оторвано от церковного, и поэтому стало для многих лишь мирским или секулярным, а в лучшем случае – государственным или культурным.

Таким образом, необходимо признать, что в церкви есть место не только Духу Божьему и духу человеческому, но и подлинно светскому, также воплощенному во множестве смысловых форм, форм жизни. Противоречия между ними разрешаются, как в антиномии, не формально и в Духе Божьем.

Раскол между светским и духовным (церковным), этими двумя сторонами жизни человека и общества, конечно, греховен. Спасение от всякого разделения и раскола внутри человеческой жизни, как и внутри общественной жизни, – это спасение во Христе и в Его Церкви, если только не забывать, что христианство – не религия, оно не охватывает пусть высшую, но только часть жизни человека.

Конечно, когда мы имеем дело с расколом между духовным и светским, мы видим и издержки этого. Часто церковь, желая преодолеть этот раскол, но недоучитывая разницу, например, между светским и государственным, кидается в объятия государству именно потому, что не ощущает в себе силы и власти регулировать в полноте ту и другую важную часть реально существующих отношений людей. Все подобные, как и обратные, тенденции опасны.

Тот же разрыв приводит к опасностям раскола сознания, к страху, фобиям в человеке, к расколу в обществе. Авторитарное подавление той или другой части жизни человека приводит к загнанию внутрь многих проблем, которые волнуют человека, которыми он живет.

Не случайно в наше время популярны, допустим, работы о. Серафима (Роуза), несмотря на всю яркость его сектантского сознания. Они распространились по всей стране и свидетельствуют как раз о том, что у многих есть вот такая же, как у него, сектантская подозрительность к полноте общественной, человеческой и церковной жизни, содержащей в себе и светский элемент. Отсюда же проистекает и характерное для многих наших верующих современников недоверие к светским книгам, к философии, к свободной творческой деятельности человека. Это приводит к тому, что в церкви и обществе легко соединяются красно-коричневые силы, наносящие им столь большой вред.

Действительно, главная наша проблема – это полное воцерковление. Об этом писал еще в конце XIX века, в 1886 году, еп. Михаил (Грибановский) в статье «В чем состоит церковность?» (Православная община, 1991, № 1). Об этом же много писали и позже. Только искомое «воцерковление» нужно отличать от «прицерковления», когда человек облекается лишь во внешние одежды церковности, когда человек не может адекватно соединить в себе форму и содержание, дух и плоть нашей жизни и веры.

И в заключение я хотел бы привести еще одно соображение. Часто возникает вопрос: почему верующие, церковные люди так легко идут на компромиссы в своей жизни, иногда даже на тяжелые грехи? Почему они имеют так мало сил для противоборства грехам личным и общественным, которые могут проявляться, например, в клевете или каком-то ином подобном серьезном действии, несмотря на то, что они очень серьезно осуждаются церковью, начиная, может быть, еще с ветхозаветных времен? Мне представляется, что если нет именно светского, а потом и народного презрения к духовному падению, т.е. ко греху, кем бы и как бы он ни совершался и чем бы ни оправдывался, то мы всегда будем иметь такой результат, мы никогда не сможем действенно бороться с грехом, находить более узкие пути, чем путь компромисса, как не сможем брать на себя и ответственность за суд чести, за суд, к которому призывает нас Евангелие (вспомним из Евангелия от Иоанна: «Не на лица судите, сынове человечестии, но праведен суд судите»).

Это одна из очень больших внутренних проблем, которая, конечно, проявилась во многих сторонах нашей истории. В конце концов, когда мы обсуждаем компромисс митрополита Сергия (а никто не сомневается, что это был именно компромисс, он лишь по-разному оценивается), то мне представляется более уместным задаться вопросом, а почему он должен был идти на этот компромисс, почему он был поставлен в такие условия, что другой путь для него был как бы невозможен? По моему убеждению, митрополит Сергий действительно был поставлен в такую неблагодатную ситуацию, но не сам он ее придумал, не сам ее создал. Если он хотел сохранить церковь такой, какой она сама в то время себя осознавала, он должен был поступать так, как он поступал, ибо у него не было иного выбора. Но все же почему?

Не раз уже говорилось о том, что Русская церковь после 1917 г. вступила в историческую полосу, подобной которой никогда прежде не было. На мой взгляд, это верно. Но только все же в общехристианской истории мы находим периоды, когда церковь была приспособлена всем своим устройством и всем своим направлением жизни и духа к существованию, независимому от идеологического давления извне, особенно со стороны государства. А к XX веку церковь, увы, подошла совершенно иной, отчасти именно потому, что она, сохраняя и углубляя разрыв светского и духовного внутри себя, привыкла жить под покровительством государства, с определенными финансовыми дотациями от него и т.д. и т.п. Но в такой церкви не хватило, да и априори не могло хватить мобильности и сил, чтобы перестроиться в новых тяжелейших условиях. Она стала слишком как бы исторически плотной, слишком массивной, тяжелой, кондовой, инерционной. И такую церковь провести через узкие врата гонений без потерь было уже невозможно. Вот и приходилось чем-то важным жертвовать, т.е. идти на компромисс, ведь ей нужно было сохранять большие и богатые храмы и в них дорогостоящее богослужение, нужно было сохранять оторванную от общины иерархию и т.п.

Тот опыт, который в результате все-таки был нам дан действительно по промыслу Божьему, во всей нашей истории XX века, в истории Русской церкви, русского человека, русского общества уникален, но он еще до конца не собран и не осознан.

Церкви очень важно скорее возродить те подчас пророческие, не инерционные и не кондовые потенции, которые она имела на протяжении своей истории и которые так ярко выражала в первые века своего существования, когда могла действительно быть совестью всего общества, когда могла действительно обличать, не боясь самое себя и других. Только тогда мы сможем не повторять старых ошибок и не идти на тяжкие компромиссы с совестью.

Вот и в этом контексте мне представляется важным говорить о преодолении раскола между светским и духовным в человеке и обществе.

 

Ниже с небольшими сокращениями мы публикуем ответы о. Георгия на вопросы, заданные в процессе дискуссии, развернувшейся после выступления на конференции в Санкт-Петербурге.

Л.В. Щелкачев (Свято-Тихоновский богословский институт, Москва). Я, наверное, недостаточно знаю произведения о. Серафима (Роуза) и хотел бы спросить: не могли бы Вы конкретнее сказать, в чем Вы видите его сектантскую ограниченность по отношению к светской культуре?

О. Георгий. Это ярко видно вообще во всех его книгах, но особенно ярко – в книге «Православие и религия будущего». Он выступает с позиций узкоконфессиональных традиций, очень буквально понятых. Я сейчас не могу привести никаких фрагментов, у меня с собой нет этой книги, но его отношение, допустим, к православным мыслителям явно сектантское. Характерна его закрытость, и поэтому полное отрицание, например, экуменического движения. Он же не говорит там о тех или иных экуменических организациях, которым можно предъявлять какие-то счета и претензии. Он говорит о самом принципе отношения христианина к нехристианину, православного к неправославному. Для него это все – явления сатанизма, больше ничего. Причем существует только свет и тьма, больше ничего, т.е. не существует промежуточных этапов, промежуточных красок. И хотя он собирает иногда очень интересный материал, его выводы являются не только нецерковными, но, может быть, даже антицерковными, потому что они закрывают церковь, закрывают духовную жизнь человека. Они прикрывают колпаком априори известных суждений всякую такую деятельность. Мне кажется, что для него и ему подобных характерно именно это неумение разобраться в том, что не все, что называет себя православным, может быть православным, и не все, что называет себя неправославным, может быть неправославным. Вообще нежелание даже ставить такие вопросы очень характерно для этого направления духовной жизни. Мы видим это и сейчас. Очень широко распространены разного рода брошюры, написанные с точки зрения подозрительности ко всякой культуре. И к культуре, и к цивилизации. Ведь эти вещи требуют оценки и требуют различения внутри них самих. Это, конечно, труднее всего сделать. Но это надо делать, иначе мы отказываемся от своего христианского призвания.

Вот поэтому я привел пример именно о. Серафима, как просто всем известного автора и наиболее однозначного в этом.

В.К. Котт. Будьте добры, о. Георгий, скажите, что для Вас сектантство? Что Вы под этим подразумеваете?

О. Георгий. Сектантство по самому значению слова есть стремление выдать часть за целое. Берется часть, иногда совершенно правильная, с которой можно согласиться, но эта часть выдается за целое. Говорится: вот это все, вот это вся истина, это вся церковь, и искать больше нечего. Это очень жесткое установление границ, настолько жесткое, что проникнуть Духу разума туда уже невозможно. Поэтому сектантство – это всегда умаление Духа, свободы Духа прежде всего, и свободы человека, той свободы, которую дал нам Христос.

А.В. Антонов (редактор старообрядческого журнала «Церковь»). О. Георгий, тогда христианская церковь первых веков тоже была сектантской, когда она беспощадно рушила языческие памятники, прекрасные памятники? Она не обладала музейным измерением сознания, ведь музей примиряет все традиции. Первая церковь не обладаю таким сознанием, она спокойно рушила эти памятники, ничего не жалела... Потом она стала окультуриваться, скажем, именно такое светское получила измерение... И вот вопрос: онтологический статус светского – это как бы не Божие?

О. Георгий. Да, то дух человеческий. Это уже из области антроподицеи, того оправдания человека, о котором Вы прежде говорили, что очень важно, потому что этот вопрос всегда был, и был он спорным. Представление о первоначальной церкви, которая спокойно рушила статуи, уничтожала античную культуру, потому что для нее это была не культура, а просто идольское создание, это, думается, ренессансное представление. Тогда стали утверждать ценность музеев, и статуй, и архитектуры, и каждого камня, тогда все, что повреждалось хоть немного, причем часто просто исходя из какого-то жизненного императива (мы сейчас все это оправдали бы нормальным течением жизни), – все это бралось под подозрение, будто церковь изначала была такая мракобесная. Мы еще недавно все это слышали на экскурсиях от советских экскурсоводов, будто сбивались или варварски реставрировались фрески в Киеве или во Владимире, будто переписывались иконы и все перестраивалось, будто это было плодом варварства церкви и т.д. и т.п.

Желание подогнать историю церкви и образ церкви под заранее подготовленный ответ, представить ее как мракобесное учреждение – вот это порождено в большой степени Ренессансом. А история свидетельствует как раз о другом. Я не говорю про величайших святых отцов, которые все были прекрасно «эллински» образованы. Я не говорю про специальные трактаты типа трактата Василия Великого «Как юноше читать античных философов». Конечно, Вы можете мне сказать, что таких трактатов немного, и это правда. Но, во-первых, они есть, и, во-вторых, они всегда признавались церковью, они никогда не были в тени, они, это важно, читались! Хотя были и разные тенденции. Сознание, чем оно было более апокалиптическим, тем меньше оно принимало в расчет какую бы то ни было культуру. Но это характеристика самого этого сознания. Оно всегда будет. Но церковь никогда не была здесь совершенно одномерной. Были люди, выдающиеся люди, и святые, которые имели вот такое ярко выраженное апокалиптическое сознание. А другие, которые могли быть более эсхатологичны, чем апокалиптичны, уже все это многообразие красок учитывали и не забывали о нем. Они думали и о судьбах нации, государства и культуры. Всем это известно. Иначе не была бы создана такая великая христианская культура. Это мне кажется важным.

А.В. Антонов. Вы затронули уникальный, ну, просто болезненный вопрос. И второй момент. Есть понятие воцерковления. Это Флоровский немножко, и святые отцы... Об этом Вы сказали и в своем докладе. Я понимаю, что это проблемы. Я сам мучаюсь этими проблемами, но решение их очень тяжело дается. Вы представьте, античность создала театр. Театр – это вообще квинтэссенция античного. Но христианство порубило театр на корню. Почему? Аверинцев, наш авторитетный культуролог, пишет, что не то, что театр что-то непристойное ставил, например, а сам вид зрелища, сама форма лицедейства осуждалась христианством в принципе. Но тот же Флоренский пишет «Храмовое действие как синтез искусств»... Христианство фактически воцерковляет театр. Ну, это надо понимать правильно, что театр перемещается в храм, т.е. храм существует сам уже как некое литургическое действо, священнодейство...

О. Георгий. На Западе это часто так.

А.В. Антонов. Но Вы представьте теперь другое – что это достаточно уже воцерковлено... Храм как полнота, как плирома, она все в мире включает, но теперь с этой полнотой, в которой потом человеческая пассионарность выдыхается, христианство хиреет, вдруг возрождается отдельный театр в том античном смысле, снова как лицедейство. Ну, можно его, например, по-старообрядчески отрицать. Но о. Георгий дает мне антитезис: Александр Васильевич, а театр-то уже не такой. Тут, скажем, христианская проблематика, а там, скажем, «Вишневый сад», Чехов со своими проблемами души. Я согласен, это уже другой театр, но он же живет опять рядом с церковью. Тогда возникает новая проблематика. Мне кажется, что это богословски как-то не проработано. Я не видел ни у кого. Найдете, дайте, я буду счастлив.

О. Георгий. Вы совершенно правы, это богословски не проработано, к сожалению. Я, например, сегодня ни в коем случае не хотел представить что-то такое окончательное. Для меня это тоже было именно вопрошанием, тем, что меня постоянно тревожит, с чем я сталкиваюсь в жизни постоянно. И мне хотелось поделиться именно этими мыслями.

С одной стороны, сам храм – синтез искусств, и можно себе это представить, как он прекрасен. С другой стороны, в этом есть опасность, когда к храмовому действию начинают относиться не как к действию благодати, преображающей изнутри, а главным образом как к синтезу искусств. Здесь возникает опасность эстетизма, что было у того же Флоренского и что вообще характерно для той эпохи. Эстетизм – это превалирование внешней формы над внутренней, это как раз тогда, когда иерархия ценностей начинает извращаться, искажаться, когда формальное становится выше духовного, в то время как все понимают, что Дух творит Себе формы. А когда, наоборот, мы держимся формы и думаем, что этим мы удерживаем Дух, не даем ни Ему уйти, ни чуждому духу прийти, тогда мы ошибаемся.

Конечно, есть и обратная связь. Именно потому, что «Кто сотворил внешнее, Тот сотворил и внутреннее», именно поэтому мы не можем быть безразличными к форме жизни. Скажем, мы не можем быть безразличными к литургическим формам, и, допустим, что чрезвычайно важно, к формам языковым. Вот сейчас была дискуссия по языку богослужения, правда, немного идеологизированная. Но это же действительно для нас очень важно. Можно здесь очень понять тех же деятелей старообрядческого движения, которые смотрели на форму. Может быть, с нашей точки зрения, иногда они слишком перегибали в этом, но серьезное отношение к традиции, включающей в себя и традицию формы, – очень важно. Когда об этом забывают, то или происходит какой-то хаос, анархия, или начинается вообще произвол. Но только здесь нужно опять же помнить об иерархии, ибо в первую очередь Дух творит Себе форму. И Он может творить разные формы. Это как бы свойство Духа.

Если мы обращаемся к творчеству во Святом Духе, то конечно, Бог творит Себе разнообразие форм. Мы знаем, что древняя Церковь была совершенно свободна и сохраняла единство притом, что каждая епископская кафедра имела свою, скажем, анафору, свою литургию и т.д. Сейчас все даже помыслить об этом боятся. Может быть, это была даже характеристика качества и духовного уровня жизни церкви. А стремление к унификации, к жесткой унификации форм, когда была бы возможна только одна форма, которая содержит единый истинный Дух, это стремление – свидетельство упадка, свидетельство нашего упадка, когда мы боимся отойти от этой формы, потому что не верим действию Духа через нас, через всех. Мол, когда-то святые отцы творили, у них получалось, а вот у нас не получится, априори не получится, мы даже и пробовать не должны. Вот это упадок, и это мне кажется очень важным.

Почему я назвал свои тезисы «Преодоление разрыва между светским и духовным (церковным)»? Во-первых, чтобы показать, что это стоит как проблема христианского сознания, что внутри церкви эта проблема существует и что внутри приходских общин эта проблема существует. Далее, очень важно, чтобы здесь не путали светское, скажем, с государственным. Потому что многим очень хочется преодолеть разрыв между светским и духовным, а получается, что вносят преодоление разрыва между духовным и государственным, или духовным и мирским, духовным и секулярным, или культурным. Да, нужно преодолеть разрыв между светским и духовным, но надо очень остерегаться того, когда мы имеем в виду то или иное отношение с государством или когда мы имеем с ним те или иные секулярные, мирские отношения. Надо понимать, что это совсем не одно и то же. Мы не можем преодолеть разрыв между христианским духом и мирским духом, более того, и с секулярным духом, более того, и с государством. Мы не можем и не должны даже ставить перед собой такой задачи. Другое дело, что нести ответственность за тех, кто живет в мире сем (тем более, что Церковь живет в мире сем), и за тех, кто осуществляет государственную функцию, и, в конце концов, за результаты, плоды государственной деятельности, церковь должна. Только она должна уметь держать здесь дистанцию. Вот это мне представляется очень-очень важным. Именно эти смешения, эта непроработанность внутренней задачи, это невидение внутреннего раскола, более того, отрицание самой этой задачи мне кажется очень характерным и требующим преодоления.

О. Амвросий (Сиверс) (Катакомбная православная церковь). Вы упомянули о сектантском сознании, которое постоянно мешает христианину. В нем Вы видите сектантское сознание почившего о. Серафима (Роуза) – в его отношении, может быть, к ереси экуменизма, которая осуждена уже в некоторых церквах? И можно ли считать сектантом святого Максима Исповедника, который был один в церкви, но отказывался принять требования еретиков?

О. Георгий. Это разные вещи. Конечно, когда мы говорим, что та или иная часть выдает себя за целое, а это главная характерная черта сектантства, то важно, какая часть и какое целое. В конце концов, св. Василий Великий (если я не ошибаюсь, именно он) тоже говорил: «Кто не со мной, тот не с истиной».

О. Амвросий. Да, но он говорил это об арианах...

О. Георгий. Да, и мне представляется очень важным действительно знать, где часть, а где целое, ощущать это, потому что, в конце концов, православие если и может себя в чем-то утверждать как нечто лучшее, чем все остальное (а большинство здесь православных, и потому-то мы и православные, что все-таки здесь видим нечто такое, чего больше нигде нет), то только потому, что это дает возможность приобщения именно к полноте истины, не вообще к истине, а к ее полноте, ибо вообще истина, в той или иной части, существует даже вне пределов иноконфессионального христианства. Ведь мы не можем не признать в других религиях хотя бы доли правды и доли истины, это совершенно невозможная вещь.

Далее, об о. Серафиме (Роузе). Зацикливаться нам на одном человеке нельзя, о нем я высказал лишь свое мнение.

Я вижу его сектантство и в отношении к экуменизму. Экуменизм ведь был осужден тоже лишь одной полусектантской церковной группировкой карловчан, а не Православной церковью в полноте своей. В полноте, подчеркиваю. Я очень почтительно отношусь ко многим деятелям Карловацкой церкви и некоторых из них лично знаю, и ничего плохого о них сказать не могу, но в данном случае проявляются как раз сектантские черты этой церкви.

О. Амвросий. Они считают себя не частью, а целым. Они же знают исторические прецеденты...

О. Георгий. Вот это уже вопрос другой. Это вполне закономерный вопрос: где часть, где целое, что правое, что левое, ЧТО сверху, что снизу. Тут можно сказать, что все относительно, но где-то нужно говорить об абсолютных вещах. В конце концов, ни один сектант не признает себя сектантом, а признает носителем целого. Всякий человек, пусть с нашей точки фения, он неправославный, но если он христианин, он себя осознает приобщенным ко всему христианству, а не к какому-то его кусочку. Иначе бы он ушел из такой церкви. Они же не уходят! Не уходят, значит, им вполне достаточно того, что они получают в своей церкви, – в большинстве случаев. Так что это вопрос уже различения правого и левого пред Богом, это вопрос Богопознания, познания Истины, но это уже немного другая тема. Я ее здесь, естественно, не мог затрагивать.

И. И. Осипова (Москва, общество «Мемориал»). Вопрос, который здесь уже затрагивался, – о компромиссах... Почему так легко люди идут на компромиссы? Ведь священники – это прежде всего пастыри, и в церквах во время своей проповеди, обращаясь к верующим, на мой взгляд, они должны быть более твердыми, более сильными и нести верующим силу примера. Работая в архивах, в одной из проповедей я нашла, как мне кажется, для себя ответ. Эта проповедь была написана в 1917 году священником Восторговым...

О. Георгий. Действительно, расслабленное христианство есть соль теряющая силу. Действительно, оно было таковым тогда когда большинство крещеных нельзя было назвать даже оглашаемыми. От оглашаемого мы требуем больше, чем требовали от себя вот такие крещеные «члены церкви». Это правда. Мы не можем указывать пальцами, потому что это будет уже суд, нам не принадлежащий, но в целом оценить такую ситуацию мы имеем право и должны это делать.

Первое, это ложно понятая церковность. Обстановка, форма оказались важнее. И нам нужно встать выше этого! Но в начале века это было сделать очень трудно, это был бы колоссальный шаг вперед, потому что церковь в то время для большинства людей была формой, бытом. Ежедневным бытом. На каждом углу был храм, везде иконы, на Пасху, пожалуйста, крашеное яичко. И на этом – все, христианство закрывалось для большинства. Не только для интеллигенции. Как показали потом революционные события, простые люди шли громить церковь с не меньшим успехом, чем идеологи новых течений.

Далее, было ложно понятое смирение и ложно понятое послушание как светской, так и церковной власти. Предполагалось, что рассуждать христианину нельзя. Таким образом, все возводилось – скажем так, немного грубовато – к начальству, а не к Богу, в то время как и послушание, и смирение должно возводиться в первую очередь к Богу, и уже постольку, поскольку начальство выражает именно Божью волю, даже если она трудна для исполнения, человеку нужно слушать свое начальство.

Когда в древнем монашестве, допустим, был важен тот принцип, что послушание относится к духовнику, к старцу, но его нужно проверять Божьей заповедью, тогда было ясно, что если данное благословение духовника или старца противоречит Божьей заповеди, то его исполнять нельзя. Потом же это было отменено. Все постепенно накапливалось: не рассуждай, исполняй только потому, что тебе было сказано. Таково было отношение и к светской власти, и к церковной власти: «не рассуждай», «не различай», «кто ты? никто!» Это человек может сказать о себе «я никто», но он не должен другому говорить «ты никто». Писание нам говорит: «Каждого почитай выше себя». А во что это превратилось? «Почитай себя ниже всех». Это же совсем не одно и то же!

Да, такие тенденции накапливались веками. Они, конечно, не возникли в XX веке с нуля. Действительно, за этим стоят века – и византийские, и не византийские, и русские, и не русские, и западные, и восточные, и какие хотите, – когда проблемы в церкви переставали решаться, иногда по объективным обстоятельствам, иногда по каким-то другим, когда была умалена сама основа церковной жизни – местная церковная соборность, т.е. когда произошло умаление евхаристической общины и голос Церкви перестал слышаться. Прошла эпоха Вселенских соборов, – и потом как бы затишье. Где голос Церкви? Мы до сих пор не можем ясно и до конца четко ответить на этот вопрос – где голос Церкви? И богословие, и наша экклезиология в отношении нашей современной жизни не дает ответа на этот вопрос. И отсюда все разногласия, ведь у каждого свое мнение. Или ты согласен со мною, или не согласен, но я другого слушать не обязан. Или я обязан только внешним послушанием.

Еще я хотел бы добавить один маленький момент о воцерковлении. Я имел в виду больше то, что, может быть, хорошо было выражено еще в конце XIX века еп. Михаилом (Грибановским) в его докладе «В чем состоит церковность?» Мы его перепечатали совершенно не случайно, потому что эти проблемы стоят до сих пор перед нашим сознанием. К слову говоря, в нашем журнале есть и статья о Роузе, о его книге «Православие и религия будущего». В ней более подробно говорится о тех вещах, которые мы сейчас затронули именно в связи с ним.

Вообще, конечно, проблема светского и церковного, духовного, проблема отношений человека и общества с церковью и миром сим, с государством, с культурой – это большая проблема. Во всяком случае, я себя не однажды ловил на том, что светское, может быть, даже с детства, настолько ассоциируется всегда с чем-то еще, что когда начинаешь говорить о светском, то продолжаешь уже о государственном или культурном, или еще о чем-то. Значит, это надо прорабатывать и далее, говорить об этом еще и в будущем.

А. В. Антонов. В наше время очевидны интересные аберрации сознания... Католическая церковь, с нашей точки зрения – ересь. Не надо здесь обижаться, дело не в личных оскорблениях. Меня, например, раскольником называют. Это лучше, чем какая-то аморфная масса. Но среди католиков ведь есть люди потрясающей личной святости – мать Тереза, например, которая ходит в лепрозорий, омывает прокаженных. Она это делает, она исполняет заповеди Христа. А может, она и не разбирается в филиокве вообще. Человек это делает. Бог ей судья. Я не хочу отправлять ее в ад или в рай, святость ее устанавливать, канонизировать – это не мое дело. Но этот человек ведет себя как истинный христианин. Или, например, Максим Исповедник. Да, Церковь может быть не по количеству выражена. В ней может быть несколько человек, но по всему видно, что они с Господом, в Церкви.

Христианское сознание хранит церковную чистоту. Если я открыто и с любовью подхожу к любому человеку, пусть он не понимает чего-то, пусть не понимает, я уважаю его с его непониманием... Бог тебе судья, я для тебя стараюсь сделать все доброе по долгу христианина. А то ведь получается так: я спасаюсь, я доволен, что спасаюсь, а вы – горите синим пламенем. Сектантство – это вот такая психология. И еще. Вот говорят, что человеческие перегородки до Бога не доходят. Как будто кто-то поднялся на крылышках и посмотрел, доходят или не доходят...

О. Георгий абсолютно прав, я готов двумя руками подписаться: надо преодолевать раскол между светским и духовным. Вообще, нужно Православие с человеческим лицом...

О. Георгий. Всякое сектантство – прежде всего духовное явление, которое, конечно, имеет выходы в ритуальное и душевное. Оно четко отображается на лице, в поведении, четко прослеживается психологически. Это безусловно. Всегда видно, что тот-то грешит сектантством, но он может при этом во всем догматически разбираться, принимать все православные догматы, а может, наоборот, что-то недопонимать, в чем-то не разобраться, но быть духовно открытым. Открытость – это мера веры человека. Если человек открыт Богу, то вполне уместно сказать вместе с апостолом Павлом: «Кто до чего достиг, тот пусть по тому закону и живет». Вот, это его мера, та мера, которую Бог ему дал.

Человек никогда не вмешает всей истины. Ни один человек. Поэтому существует Церковь как единство, как соборность, как кафоличность. Единство Церкви – это кафоличность. Умаляя кафоличность, Церковь умаляет саму себя. Если она будет строиться по национальному, историческому, нравственному, вообще какому-то частному принципу, то тогда это уже не кафолическая Церковь...

Да, нужно видеть психологические стороны сектантства, но на них не нужно замыкаться, потому что сектантское сознание – это еще не все...

И здесь нужно сказать, что очень важен вопрос, кто как был научен. Иногда встречаются люди, которые говорят что-то не то, а потом подумаешь – ведь он в этом не виноват, его так учили, он так воспринял веру, он так поверил.

Вспоминаю случай, когда я, еще будучи диаконом, последний раз встречался с грузинским патриархом. Удивительная была атмосфера. Мы по всем вопросам нашли с ним взаимопонимание, даже по вопросу отношения к Армянской церкви. Это с грузинским-то патриархом! Потом я, кстати, в Грузии уже не нашел ни одного такого человека, а вот с патриархом мы с первого раза нашли взаимопонимание. Но по одному, причем простейшему, вопросу мы не могли найти взаимопонимания совсем: перекрещивать крещеных у баптистов или нет. Он считал – да, я – нет. Но он же просто хорошо учился в Московской духовной академии, его там так и научили, увы...

Нужно давать Богу действовать вне наших идеологем. Бог творит больше, чем мы можем понять и вместить. Так время Господу действовать!

Православная община 1994. № 21.


Проблема критериев истинности веры и правдивости науки, религии и идеологии


Доклад на конференции, проходившей в рамках международного научно-богословского симпозиума «Истина и заблуждение. Диалог мировоззрений». Нижний Новгород, 3-4 июня 2003 г.

Чтобы понять друг друга, надо, как известно, сначала договориться о понятиях. Что такое для нас истинность и правдивость? Что такое для нас вера, религия, наука и идеология?

Надо признать, что в употреблении этих понятий возможны варианты, которые могут быть допустимыми и не вполне допустимыми. Ведь иногда происходит недолжное отождествление или, наоборот, противопоставление понятий там, где этого делать не следует. Например, часто не вполне корректно отождествляют истинность и правдивость, правдивость и праведность, веру и религию, веру и идеологию и даже веру и знание, а значит, и науку. С другой стороны, всем известно, к чему может привести излишне резкое противопоставление этих же вещей: истины и правды, праведности и правдивости, науки и веры, науки и религии, науки и идеологии, а также веры и религии, веры и знания, веры и науки, веры и идеологии.

Я не буду на этом долго останавливаться и в своих рассуждениях сегодня намерен исходить из своего опыта и знания, из той традиции, которая мне ближе, не претендуя на исключительность и единственную возможность моего опыта и подхода.

Я хочу начать с самого простого и в то же время самого спорного и сложного, т.е. с того, что прямо относится к Богу и непосредственно от Него исходит. Это значит, что и хочу напомнить о проблеме первичною и вторичного в нашей вере и жизни, как и в жизни всего мира. Я глубоко уверен, что есть вещи первичные и вещи, от них производные, дискурсивные. Они могут относиться как к духовной, так и к душевной, и к телесной, и ко всей материально-физической жизни. При этом я исхожу из классической трихотомии и антропологии, из признания трехсоставности человека и иерархического порядка в соотношении человеческого духа, человеческой души и человеческого тела. Дух в человеке первичен, и поэтому он служит душе и телу не менее, а может быть даже более, чем они ему. Душа же охватывает ум и сознание человека, высшие и низшие его чувства и волю, что тождественно биологической жизни. Также сразу скажу, что для меня человеческая индивидуальность и личность не только не тождественны, а в чем-то противоположны, ибо индивидуальность говорит об особенности человека, о том, что его отличает и выделяет из ряда других людей, а личность – о том, что человека соединяет, внутренне и внешне, с Богом и другими людьми.

Так вот, первичными в человеческой жизни, в его экзистенции надо признать такие вещи, как вера, надежда, любовь, свобода, свет, дух, путь, духовная жизнь и сама истина. Почему они первичны? Только потому, что по своему происхождению божественны. Они дарованы и открыты нам Самим Богом при начале человеческой жизни – от Адама до каждого из нас. Это то, что называется образом Божьим в человеке.

Эти качества от Бога и приобщают нас к Богу. Они выражают нечто абсолютное, наши абсолютные ценности и цели. Именно они способны выстраивать в человеке, в человечестве и мире, в церкви, народе, обществе и государстве соответствующие иерархии. В них они открываются, а также эвристически и синергийно находятся.

Таким образом, истина так же откровенна нам Богом, как и вера. Поэтому богооткровенная Вера всегда истинна, а богооткровенная Истина всегда верна, всегда познается нашим открытым к Богу и ближним сердцем, т.е. Верой. Истина и Вера, которые от Бога, – всегда от Духа, ибо «Бог есть Дух»; они и сами есть дух, и свет, и путь; они неотрывны от свободы и любви. Вера и Истина по духу и познаются, и оцениваются. А также по плодам. И никак иначе: ни с точки зрения науки, ни идеологии и даже интересов религии, ее культа и должностной иерархии они оценены и познаны быть не могут.

Отсюда и дается ответ на вопрос о критериях истинности нашей веры и верности нашей истины. Критерии истинности веры человека – в ее благодатности, т.е. насыщенности любовью, духом и свободой, ее духо- и любвеносности, ее непротиворечивости богооткровенной истине, духовной свободе и т.д. и ее совместимости со всем, что от Бога, прежде всего с Божьей правдой, гармонией, добром и красотой, в ее действенности ко благу и во благо. Понятно, что критерии верности познания истины человеком – в том же.

Что это для нас должно означать? Что здесь нет и не может быть ни субъективных, ни даже объективных критериев. Ведь Дух, Который от Бога, преодолевает противоположение всякого объекта и субъекта. Да, Вера человека и Истина, которой он придерживается и которую хочет познать, требуют верификации, требуют проверки на подлинность и прочность. Но методы верификации всегда должны оставаться теми, которые открыты нам были еще в Евангелии, – по духу и по плодам.

Поскольку христианство исповедует веру в Бога единого и единственного, оно может признать только одну истинную Веру и только одну верную Истину. Именно в связи с этим можно правильно понять многие места Священного Писания Нового Завета, в частности, слова апостола: «Без Веры угодить Богу невозможно» (Ев 1:6) и еще слова Иисуса Христа: «Я есмь Путь, и Истина, и Жизнь» (Ин 14:6). Это значит что христианство не может поддерживать ни средневековое учение о «двойственности истины», ни современные взгляды и суждения о том, что каждая вера по-своему хороша и истинна, т.е. от Истины исходит и ведет человека и народ к Ней.

В каком-то смысле последнее можно сказать только о вещах частных и частичных, производных и выводных, в том числе о религии, науке и идеологии, которые, скажу парадоксальную вещь, сами по себе не отвечают и не могут отвечать на вопрос о вере и истине. Они не приводят к ним напрямую, ибо сами определяются ими и питаются от них. Они принадлежат к этому падшему миру, расколотому на объект и субъект, поэтому они сами дуалистичны – объективны и субъективны. Они никогда не вмещают в себя и не достигают в себе полноты и совершенства в Истине и Любви, и не должны на это претендовать. Так зачем же они? Имеют ли они высшее оправдание? Да, ибо они призваны помогать человеку и человечеству на этом пути.

Таким образом, вопрос должен стоять не об истинности идеологии, науки и религии, ибо не бывает истинной религии, истинной науки и истинной идеологии, а о правде в них и, следовательно, именно об их правдивости и, если угодно, их праведности, т.е. о том, насколько они правдивы, правильны и праведны.

Но что же мы часто видим в жизни? Представители науки претендуют на строгую объективность, неизменность и поэтому обязательность своих постулатов и выводов для всех и навсегда. Представители же христианства, как и других вер, отождествляют себя с религией, с традиционным культом, а к тому же еще и с канонической иерархией, которые объявляются единственным путем к Истине, к Богу и Божьему вечному Царству. Все идеологи внедряют в общественное сознание свои субъективные идеи и идеалы, но также претендуют на их объективную универсальность и почти вечность. И это несмотря на то, что они слишком очевидно производны от многих внешних и быстроизменяющихся факторов – от политики, экономики, исторического момента, состояния всего общества, от национального и религиозного сознания народа и каждого конкретного человека.

Наука религия и идеология стремятся к абсолютности и полноте, но никогда их не достигают. Они идеализируют собственное существование, свои достижения, заслуги, цели и средства Они служат идеям и идеалам, которые изменчивы в каждом человеке и обществе, а тем более о государстве.

И все же мы видим некоторый прогресс в их самосознании. Так, современная методология объективной науки заново переоценила понятие научного факта и роль самого исследователя в процессе получения результатов исследования. Она перешла и на более высокую ступень в вычленении предметов научного изучения. Так родились превозмогшая диалектику общая теория систем, понимание лишь относительной объективности всех фактов и методологическое научное требование постоянного учета субъективного фактора в науке.

Христианство во всех своих конфессиях стало больше считаться с тем, что оно – именно путь истинной веры и жизни, а не только и не столько религия, культ и иерархия. Это привело к началу возрождения братских и общинных начал в церкви, к акценту на личностном свободном общении верных – в любви к Богу и человеку и вере в Бога и человека, к пониманию относительности всех своих исторических форм бытия, даже сакраментального и догматического плана.

Идеологии стали скромнее, между ними возникла конкуренция, позволяющая сравнивать стоящие за ними идеалы и общественные нормы по духу и по плодам. Многие элементы идеологической работы слились с откровенно информационными технологиями.

Таким образом, по сравнению с XIX и XX веками и религия, и наука, и идеология обрели свое более адекватное место в жизни человека и общества. Пусть этот процесс еще идет, но сейчас лучше стала видна их полезность, а не только опасность с их стороны. Они нужны, ибо заставляют фокусировать силы и внимание человека и общества на главном, они же говорят нам и об основных средствах достижения наших целей, несмотря на то, что сами они часто базируются лишь на недостижимых идеалах.

В христианстве тоже есть место и идеям, и идеалам, и идеологии, хотя оно само никогда к ним целиком не сводимо. Более того, без них христианство немыслимо, точно так же, как оно немыслимо в истории без своей религиозной стороны, без многообразия конкретных форм воплощения Божьей Истины и Веры – без постов, обрядов, таинств и догматов, без Священного Писания и писаний святых отцов, без иерархии и храмового благочестия.

Ясно, что и религия, и наука, и идеология всегда должны стремиться к тому, чтобы быть и оставаться в своих рамках правильными, чтобы тем самым исправлять нашу жизнь по своим образцам и идеалам, для чего им изнутри их интересов всегда нужно быть правдивыми и праведными, нужно не преступать своих же внутренних и внешних законов. Иначе это – псевдорелигия, псевдонаука и псевдоидеология, в лучшем случае результат какой-то ошибки, а в худшем – злой воли власто-, и корысто-, и сластолюбцев.

Можно ли в таком случае как-то определить и сформулировать критерии правильности и правдивости идеологии, науки и религии? Видимо, да.

Для науки – это ее внутренняя непротиворечивость и доказуемость с точки зрения законов формальной и неформальной логики, а также принципиальная проверяемость ее результатов на практике, что смогло бы помочь преодолеть кризис современных естественных и общественных наук.

Для религии – это ее верность основным целям и принципам Жизни и Веры, Богооткровения и Богопознания. Писания и Предания, а отсюда – все та же проверяемость по духу и по плодам, в том числе с точки зрения прошлого опыта и современных задач по решению духовных, душевных и материально-физических проблем.

Для идеологии – это полное соответствие ее идей и идеалов правде и заповеди Божьей, воле Божьей о мире, жизни и человеке – в обществе, церкви и человеческой личности.

 

Дерзновение – синоним смелости и свободы слова


- Отец Георгий, во время проповеди вы говорили о дерзновении. Так неожиданно слышать это слово под сводами храма. И вообще, как это верующий человек может быть дерзновенным?

- Дело в том, что в Священном писании слово «дерзновение» встречается много-много раз. Но каким-то удивительным образом оно оказалось забытым христианами. Вроде бы в храмах каждый день читается Священное писание. Но что произошло? Может быть, именно из-за сдвига в понимании смирения произошел сдвиг и в понимании дерзновения. Дерзновение стали воспринимать как дерзость.

- Что-то сродни гордыне...

- Вот именно! Дерзость – это и есть один из синонимов гордыни, одна из форм гордыни. А как раз дерзновение, в отличие от дерзости, это та же смелость, но только построенная на базе смирения. Вот смиренный человек может быть дерзновенным. Не смиренный человек, гордый человек, будет обязательно дерзким. И, с одной стороны, люди часто путают дерзновение с дерзостью. С другой стороны, они боятся дерзновения и говорят о смирении в связи с этим постоянно, и они тоже не достигают цели, потому что, лишившись дерзновения, смирение обретает характер раболепия. Например, когда уступают любому начальству, подделываясь под него.

- И это, кстати, считается добродетелью...

- Да-да! Некоторые люди добродетелью считают и рабствование. Это, конечно, не дело. По-гречески слово «дерзновение» – синоним смелости. Это некая свобода слова. Это удивительная вещь! Удивительная просто! Я честно до этого считал, что свобода слова – это светский, сугубо современный термин. И вдруг это оказывается и в Священном писании, и в наших молитвах – вот эта свобода и смелость в слове пред Богом и пред людьми. Человек не теряет, а утверждает свое достоинство пред Богом и людьми, говоря открыто и смело. Представляете, какая вещь, до которой мы сейчас только еще хотим добраться. Но все это уже есть в церковном предании! Только, увы, было затерто и забыто, а следовательно, и потеряно.

- Вот о дерзновении и приходится напоминать христианам, потому что без дерзновения не будет настоящего смирения. Без смирения же человеку будет очень плохо, потому что он без него потеряет мир и не будет знать себе меры. А, собственно говоря, с этим связана и радость, потому что человек дерзновенный способен побеждать препятствия. Он не бежит от врагов, он не бежит от препятствий.

Как сейчас многие люди делают? Первое же препятствие – и все, человек остановился. Он даже не знает, как обойти его. Он просто останавливается и стоит. Вот психология современного человека. Я с этим много раз сталкивался. Причем это делается бессознательно, совершенно неумышленно.

- Выходит, чтобы добиться какой-то цели, необходимо иметь дерзновение?

- Как раз и нужно дерзновение, чтобы побеждать! Евангелие нам говорит: «Сия есть победа, победившая мир: вера ваша». Вера – это сила, сила духа, но сила духа невозможна без свободы духа, потому что не случайно о том же говорится в Новом завете: «где Дух Господень, там свобода». Так же можно сказать: где Дух Господень, там любовь.

Собственно говоря, человек ведь удивительное существо. Он необыкновенно радуется тогда, когда видит побеждающую истину и справедливость. Вот когда справедливости нет, это его очень ранит. Его ранит любая несправедливость по отношению к любому, к кому угодно. Причем это чувствуют все, даже самые порочные с внешней точки зрения люди.

Пойдите в любую зону, в тюрьму, где большей частью сидят преступники, и спросите их об этом. Они скажут: «Самая главная для нас обида – это несправедливость. Мы встретились с несправедливостью». Как они ее толкуют, это вопрос другой. Иногда они ее толкуют весьма специфически, субъективно, и тем не менее, для них это то, к чему они стремятся, то, что они всегда хотят восстановить. Иногда правильным путем, иногда неправильным, это опять же другой вопрос. То есть человек должен видеть в своей жизни торжество правды, торжество справедливости и еще торжество истины. Тогда у него крылья вырастают.

- На самом деле, желание справедливости, как никакое иное, присуще всем. Притом с самого раннего возраста.

- А тут я замечу тоже интересный момент: с церковнославянского языка «праведность» на современный язык переводится как «справедливость». Когда мы говорим на литургии, что «достойно и праведно благодарить, прославлять и восхвалять Бога», то с греческого это можно перевести: «достойно и справедливо». Представляете как! Когда мы это переводили, то не знали, как перевести, потому что по-гречески это одно и то же слово – «праведно» и «справедливо». Но у нас эти вещи так разошлись, разъехались в разные углы жизни! Но все это надо собирать. Вот это люди должны понять. И тогда для них христианство будет драгоценной жемчужиной, которую они ни за что никому не отдадут.

А если они этого не видят, если они видят только обряд, если они видят только внешнюю форму, да еще часто несколько смазанную, как бы сдвинутую со своего смыслового места, измененную по сути дела, когда говорим «смирение», а подразумеваем «рабствование», тогда мы и христианства не понимаем и не ценим. Увы, все духовные понятия, так или иначе, начали стираться, да и стерлись уже. Поэтому надо их восстанавливать. Мне кажется, что это очень важно.

Люди должны заново открыть для себя духовную жизнь, они должны ее как бы объединить в некое ядро, в некий центр, создав свою жизненную сердцевину. Они должны из этого создать в себе духовный центр. Тогда в христианстве все встанет на свои места, тогда оно станет уместным для любого человека, молодого и старого, мужчины и женщины, человека любой национальности, тогда упадут все барьеры, границы, которые сейчас так мешают людям в их жизни.

- Все-таки, если вернуться к свободе слова... Можно сказать, что Христос был дерзновен и показал всем, какой может быть подлинная свобода слова, без оков условности и лукавства?

- Это именно и было дерзновение. Это была истинная свобода...

Правда Северо-Запада 2004. 6 мая. № 18 (32).

Беседовала Светлана Лойченко.


Главные пути оздоровления нашего языка – его очищение, освящение и воцерковление*


Доклад на IV международных образовательных Рождественских чтениях, секция «Язык и культура» (Москва, 25 января 1996 г.)

Тема нашего сегодняшнего разговора – язык и культура – неслучайна. Церковь очень чувствительна к явлениям, связанным с языком. Христианство утверждает веру в Слово. Язык может и должен находиться в единстве с Церковью, с церковным сознанием, церковной жизнью. Нынешнее состояние дел – проблема не только «новояза». В отношении «новояза» вряд ли стоило бы говорить об оздоровлении. Но русский язык действительно существует, не идеологизированый, не выхолощенный, не искаженный. Существуют и его многочисленные носители (хотя в средствах массовой информации или в околонаучных кругах мы редко можем с ними столкнуться). Именно этот язык должен пройти через очищение, освящение и воцерковление, хотя и не все его носители хотят и не все могут быть членами Церкви.

Что значит для нас задача оздоровления языка? Как воцерковить его? Ведь русский язык как бы потерял свой хребет, важнейшие понятия утеряли устойчивость и оказались стерты. Говорить на этом языке о самом главном – значит не быть понятым. Можно привести многочисленные примеры. Первый из них – понятия смирения и дерзновения. Когда мы, христиане, говорим о смирении, мы касаемся сферы, для нас очень значимой. Но нецерковный человек, слыша это слово, в первую очередь думает о сервилизме, человекопоклонстве, унижении человеческой личности. Его интуиция совершенно естественно протестует против унижения, и вот он уже отталкивается от таким образом понятого смирения, при этом часто отказывается и от Бога, и от Церкви. Приходится подсказывать, что есть слова, близкие по происхождению, однокоренные – например, мир. Или мера. К ним человек тянется, но ни то, ни другое не ассоциирует со смирением. (Конечно, здесь сыграли свою роль и те злоупотребления, которые были в истории, в том числе церковной – когда смиряли других, а не себя – а это зло).

Далее, когда мы говорим о дерзновении (без которого смирения нет), люди путают это с дерзостью. Дерзость же – понятие отрицательное в глазах любого человека. Нужно доказывать неразрывную связь дерзновения и смирения и пояснять смысл этого слова даже верующим – как будто они не слышали слов Священного писания и литургических текстов, где слово «дерзновение» употребляется в самом положительном смысле.

Еще одна пара понятий – доброта и красота. До XVIII века это было одно слово – «доброта», которое сейчас все, кроме специалистов, воспринимают при чтении славянского текста однозначно – как русское «доброта» (хотя правильно было бы – «красота»). Разорвав таким образом красоту и доброту, люди потеряли и то, и другое. Как никогда, они стремятся быть красивыми – но в отрыве от доброты красота становится демонической и превращается в свою противоположность. Чтобы задеть какие-то внутренние струны, нужно говорить о том, что ни одно из этих двух понятий не существует без другого. К сожалению, люди, приходящие в церковь, часто сознательно унижают красоту. Не только не творят, не созидают, но и уничтожают. Это нередко поддерживается даже священством. Но ведь и доброта не существует в отрыве от красоты.

Когда мы говорим о нищете духа и о терапии, а также о непротивлении злому – об этих понятиях, так долго питавших народный дух – они также не воспринимаются. Нищета духа понимается так же искаженно, как смирение. А ведь это средоточие евангельской проповеди, это – свободное стяжание духа в смиренном сознании того, что ты не имеешь и не можешь иметь его в полноте. И вот получается, что быть свободным человек хочет, а нищим духом – не желает.

Терпение: сколько лет, десятилетий и столетий говорите о нем в связи с христианством. Но в современной культуре это понятие искажено, потому что ушло от первоначального смысла. Всякий, кто берет свой крест, кто знает о трагической судьбе любви в этом мире, не может не терпеть. В Священном писании терпение – это всегда страдание за Истину, за веру. Терпение неприложимо к безделью, к тому, кто сидит сложа руки и просто «терпит» те злоключения, что падают на его голову.

Я уж не буду говорить о непротивлении злому. Здесь многое было испорчено еще до революции. Обертоны толстовской проповеди, пусть и по-своему доброй, подточили евангельское понимание терпения и вывели его из столь существенного евангельского контекста.

Из сказанного можно сделать вывод о крайней необходимости очищения нашего языка. Трезво оценивая ситуацию, можно рекомендовать говорить синонимами (особенно в миссионерской ситуации). При этом необходимо помнить, что те слова, которые произносит проповедник, могут пониматься неправильно, и что фактически не осталось ключевых слов христианской проповеди, не искаженных современным пониманием.

Начиная говорить об освящении языка, нельзя не сказать о том, что наш язык профанирован, и давно. Не в XX веке. Таинство слова забыто. Проповедь воспринимается как заполнение паузы, а не как центральная часть богослужения, забыты постановления соборов и каноны, где говорится об этом. Красота слова забыта не только в повседневной жизни, но и в самой культуре и церкви. Пророческий дар не воспринимается. Удивительно, что с начала XIX века он проявляется не в церковной области, а в светской (но не мирской!). О6ращаясь к древности, все единодушно апеллируют к отцам Церкви. Но кого из современных авторов мы цитируем во время проповеди? В первую очередь Пушкина, Достоевского, Бердяева, Солженицына.

Нам необходимо преодолеть разрыв между духовным и светским, между церковью и культурой, о чем замечательно писали в начале века Сергий Булгаков и о. Павел Флоренский. К сожалению, эти творения сейчас для многих недоступны.

Конечно, очищение и освящение языка уже означает его воцерковление, но здесь есть и еще один, особый аспект. Наша культура с XVII века ощутимо раскололась на духовную и светскую, появились и два языка: светский, живой и действенный, но не очищенный и не освященный – и церковный, чистый, но не всегда живой и действенный. Нужно сказать, что церковнославянский язык, изначально книжный и искусственный, никогда не был живым, на нем никогда никто не говорил. Когда людям нужно действовать, они говорят не на церковнославянском языке (на котором они любят молиться). Замечательным примером этого противоречия могут служить современные националистические издания. Во-первых, они все ужасны по языку. Во-вторых, они позволяют себе утверждать, что русский язык – это язык банщиков и проституток. Согласитесь, что такие утверждения трудно связать с защитой национальной идеи.

Между тем в храмах остается место для бессмыслицы: «Господь воцарися, да гневаются людие», «Чадо Тимофее, гони правду»... Примеры можно было бы продолжать и продолжать. Церковнославянский язык плохо (а иногда и ложно) воспринимается на слух, к тому же после чтения Священного писания, даже зная и понимая язык, невозможно бывает проповедовать на прочитанный отрывок. Между тем вне церковных стен язык остается недовоцерковленным.

В связи с этим мне хотелось бы привести высказывание одного из новопрославленных святых, новомученика протопресвитера Александра Хотовицкого. На Всероссийском соборе в 1917 году он говорил: «Перевод безусловно необходим, ибо изгонять верующих из церкви из-за непонимания славянского языка преступно. Даже мы, священники, знакомые со славянским языком, часто встречаемся с такими местами славянского текста, которые нам совершенно непонятны и вместо сознательной молитвы понапрасну ударяем звуками в воздух. Вообще закрывать двери православия отказом введения русского языка в богослужение из-за красоты формы славянского языка нецелесообразно. Примеры перевода некоторых книг за границей дали блестящие результаты. Из достоинства славянской речи еще не следует отрицание перевода книг а равно богослужения и молитв на русский язык, ибо таким образом мы бережем золотник, а теряем пуд».

Далее необходимо остановиться, так как здесь мы входим в спорную область, которую, впрочем, затронул А.И. Солженицын на открытии этих чтений. Мы сейчас только начали вспоминать постановления Собора 1917-18 гг., в том числе о возможности использования в богослужении русского и малороссийского языков. Но пока еще нормального диалога в церкви по этому вопросу нет, и часто он вызывает даже не споры, а отторжение. Почему это так – это большой вопрос. Возможно, здесь виновато и то оскудение русского языка, о котором мы сегодня говорили.


Православный взгляд на экологическую проблему в культуре и обществе


Выступление на парламентских слушаниях по экологии (Москва, Государственная Дума РФ, 20 ноября 2000 г.)

1. Может ли быть особый православно-христианский взгляд на проблемы экологии, или даже православная экология? Мне представляется, что если экология – нехристианская, неправославная, то она уже не экология вовсе, а периферийная часть общественного производства, идеологии и культуры, вызывающая то поддержку, то раздражение, особенно тех, кто занимается в обществе «серьезным делом», прежде всего, бизнесом и самим производством.

Почему это так? По самому смыслу понятий. По-гречески «экология», как известно, есть «слово о доме», или «учение о доме», в котором мы живем. Это понятие очень близко к современному понятию «экономия» и «экономика» говорящему о законах построения и ведения этого «дома», а также к богословско-философскому понятию «икономия», говорящему о божественном (реже – человеческом) «домостроительстве», или «смотрении». Все, что в мире делается Богом и человеком (или человечеством, или Церковью, т.е. богочеловечеством) во благо, красиво и добро, по Любви, Свободе и Истине, то относится к сфере «икономии». Очевидно, что надо восстановить естественные связи «светского» и «духовного», возродить единство икономии и экономии. Пока этого не происходит. Скорее идут обратные процессы отчуждения размыкания и взаимного непонимания.

2. Что в связи с этим необходимо делать, на что в первую очередь обратить внимание?

С одной стороны, на необходимость перенесения акцентов в самом экологическом учении. Оно должно стать не столько техноцентричным, сколько антропо- (и следовательно, социо-) центричным. С другой стороны, необходимо учесть, что к области компетенции экологии относится не только окружающая нас природа, неживой мир, но и мир живой, биологический, и мир духовный, человеческий. Весь Божий мир и каждая его часть стремится к целостности и гармоничности. Поэтому должно быть взаимодействие экологии духа, души и тела, экологии окружающей среды, культуры и общества. При отсутствии такого понимания экологической проблемы все наши усилия по ее решению будут обречены на провал.

3. Обществу начинает надоедать тотальное разрушение экологического пространства в нашей стране, в культуре, обществе, церкви и политике, в умах, сердцах и телах наших сограждан. Здесь речь идет не только о бомжах или коррупции, но и «всякой вещи, лежащей не на своем месте», что, по известному определению, и называется грязью. Такой «грязи» накопилось слишком много, но все-таки ее необходимо расчистить. К слову, в церкви существует только один путь очищения, который называется «покаянием», или возрождением, изменением ума и сердца, или возвращением к своему изначальному Отечеству, в первую очередь к Отцу Небесному. Таким образом, экологическая проблема сейчас – главный дестабилизатор в нашем обществе, в стране, в государстве и опять же в церкви, как и в каждом человеке.

4. Необходим порядок. Упорядочивание жизни можно начать с усиления спроса с тех, кто его нарушает. Значит, нужна экологическая служба и соответствующие законы, подобные налоговой инспекции. Однако здесь всем ясны все плюсы и минусы. Увы, это может резко ужесточить всю нашу систему жизни и к тому же открыть двери для неизбежных в этих случаях злоупотреблений, взято и т.п. Психологически к этому сейчас вряд ли готовы многие.

5. К тому же на все нужны деньги, и немалые. Откуда они возьмутся? Из прибыли, к тому же без всякого возмещения? Это огромная, но скорее научно-экономическая и психологическая, чем финансовая проблема.

6. Ответ на этот вопрос (о деньгах) зависит от нашего взгляда на критерии оценки эффективности капвложений, эффективности всего общественного производства и в конечном счете эффективности самой жизни нашего общества и жизни в том мире, в том доме, в котором мы живем.

К сожалению, мы здесь пока держимся материалистических взглядов, которые давно устарели. Не в смысле того или другого решения «основного вопроса философии», ибо сама постановка этого вопроса тоже безнадежно устарела, а в том смысле, что как физика и математика перешли в XX веке на новый уровень, от Ньютона к Эйнштейну и от старой математики и геометрии к Лобачевскому и т.д., так и социально-экономическая и социально-политическая, а также вся духовно-гуманитарная сфера должны перейти к системному подходу.

Это значит, что мы должны понять, что все в мире определенным образом взаимосвязано, и если, например, мы допускаем тот или иной экологический просчет, разводим тот или иной сорт «грязи», то от этого страдают все и всё. Примеры очевидны. Взять город с плохой экологией окружающей среды там больше болезней, психических и духовно-нравственных вывихов, больше недовольства жизнью, особенно окружающей, внешней, больше злобы и уныния, хандры и депрессии. Это ведет к бездеятельности людей и новым неоправданным затратам на любое делаемое там дело, в любой из обозначенных нами выше экологических ниш.

Общая теория систем и теория информации позволяет нам посчитать (в битах) меру повышения или снижения уровня организованности любой системы, как на макро-, так и на микроуровне, как живых, так и неживых систем, систем естественных и искусственных. Именно этот показатель есть синтетический, интегральный показатель изменения эффективности их существования.

Да, система производства, как и социально-политическая и культурно-нравственная системы, не могут в полной мере обладать свойством гомеостазиса, «самоорганизации», «самоорганизуемости» живых систем, исследованных Людвигом фон Берталанфи. Но приблизить к этому все эти системы, с их полным набором реальных и необходимых им элементов, связей и отношений, можно и нужно. Нужно подобрать к ним как бы новый информационный код, для чего в нашей стране есть прекрасные специалисты.

Здесь мы вновь возвращаемся к тому, с чего начали, – к законам жизни и учениям того «дома», в котором мы, по милости Божьей, все еще живем. Из них вытекает и та православно-христианская система и иерархия ценностей и целей, для утверждения которой во всей полноте жизни и существует на земле Церковь.


Психотерапевтические ситуации в практике священнослужителя


Выступление на II Консторумских чтениях (Москва, 27 декабри 1996 г.)

Ни для кого не секрет, что священник очень часто встречается с разного рода проблемами: проблемами психиатрическими, психотерапевтическими, и на этой почве возникает как бы некоторое напряжение между, скажем, духовником (священником) и врачом. Некоторая сложность взаимоотношений этих областей деятельности, которые могут носить как профессиональный, так и не профессиональный характер, существует, и вот, я хотел бы, если сегодня такая возможность представится, прежде чем, может быть, ответить на вопросы или говорить о конкретных ситуациях, поставить какие-то терминологические и самые существенные вещи как бы на свое естественное основание, так, как я сам его вижу и так, как мне подсказывает священнический и вообще духовный опыт.

Мне кажется, что здесь накопилось очень много недоразумений. Сейчас мы часто пытаемся их разрешать, но все-таки они остаются. Я знаю многих и многих священников, которые и сейчас ничего бы не стали слушать ни о какой психотерапии или психиатрии, разве что только с технической стороны, т.е. придавая этим функциям, этой стороне деятельности только техническое значение. Ну, если человек совсем уж болен, то что-то надо с ним делать, может быть, как-то его лечить. Но вот это в принципе подозрительное отношение к психиатрии и психотерапии возникло не случайно. Хотя, наверное, есть и какие-то обратные движения, с другой стороны, когда профессионал ощущает себя как профессионал психиатр и психотерапевт, а священника – лишь дилетантом, постольку поскольку он не имеет специальной подготовки, но иногда берется решать вопросы принципиальной важности, касающиеся душевной и духовной жизни человека.

Так вот, я сначала хотел бы просто как бы соотнестись. И мне было бы очень интересно услышать от профессионалов, насколько те представления, которые я хотел бы изложить, укладываются в их опыт и знания, как действующих психотерапевтов и психиатров. Сначала, думаю, очередной раз надо поднять вопрос о человеке, и значит, в первую очередь о том, что христианство традиционно придерживается трихотомических взглядов. Хотя многие святые отцы для простоты и по некоей исторической инерции могли в неспециально антропологических произведениях и высказываниях стоять и на почве дихотомии. Однако, последнее время мы практически не видим этой дихотомии, дихотомических взглядов на человека, мы встречаемся только с трихотомией, которая восходит к апостолу Павлу, имевшему представление о человеке как о единстве духа, души и тела. Как известно, для Библии и всей библейской традиции характерно видение человека, как особого единства. Человек тут всегда воспринимается как единство, которое неразделимо. Когда же мы разделяем человека, разлагая его на те или иные тела или оболочки, как это делают, скажем, в восточной философии и нередко в аскетической практике, тогда мы имеем дело уже не с человеком, и вот это принципиально важно.

Библия, подчеркивая единство, говорит, естественно, и о Различиях, причем эти различия тоже проводит довольно четко. Часто спрашивают: «Что вы подразумеваете под душой и духом, и где между ними граница?» Я отвечаю всегда примерно одним и тем же образом, так, чтобы мог понять и специалист, и самый простой человек. К душевной области относится вся ментальная область: ум, чувства и воля. Это знаменитая античная триада, происходящая еще с дохристианских времен, о которой много говорится и которую мы можем вполне принять. Это все вместе и будет душа. В этом смысле мы, когда имеем дело, ну, так сказать, с Homo sapiens sapiens, мы имеем дело или с телом человека, или с его душой. Но собственно еще не с духом. А духовная область для нас – это то, что соединяет человека с Богом.

Все, что мы говорим о Боге, насколько мы вообще можем об этом говорить, это все, поскольку оно приложимо и к человеку, говорит о духовной жизни человека, о его духе. Так, если мы говорим: Бог есть Любовь, то все, что относится к сфере подлинной любви в человеке, оно связано с духом. Далее, если мы говорим: Бог есть Свобода, то аналогичным образом мы свободу человека воспринимаем как дух. Или если мы говорим: Бог есть Истина, то вся деятельность человека, которая связана с истиной, есть его духовная деятельность. И так далее. Ведь есть не так много слов, которые мы можем приписать прямо Богу так вот катафатически, как говорят в философии и богословии, то есть говоря положительными определениями, а не апофатическими, то есть отрицательными. Не так много таких слов существует в человеческом языке, всего-навсего где-то около десятка, и вместе все они более или менее целостно дают нам представление о духовной жизни человека.

Здесь мы часто встречаемся с некой путаницей, возникающей хотя бы только потому, что все вещи такого рода трудно определимы. Всем известно, что люди подразумевают очень разные вещи, произнося слова «любовь», «свобода» и т.п. Конечно, можно как-то попытаться провести различия внутри самих этих понятий. Можно говорить, допустим, не просто о свободе, но о свободе душевной – свободе воли, и еще о свободе духовной, и еще о свободе падшей, которая приравнивается к произволу – «что хочу, то и ворочу». Когда мы говорим о любви, мы тоже понимаем, что можно подразумевать любовь физическую, телесную; или любовь как чувство, как эмоцию; или как нечто высшее в общении людей, и вот это третье относится к духовной жизни. И здесь мы, конечно, вспомним греческую терминологию, и к любви такого рода отнесем и «эрос», т.е. любовь к личности, человека к человеку и «филиях», или любовь дружескую, и «сторге» – к родителям и «агапи», то есть вселенскую, всеобщую любовь ко всем и вся.

Так что, я убежден, существует в каждой области: в области деятельности и священника, и врача, психотерапевта и психиатра, – собственно своя сфера деятельности, как бы своя территория. Им всем естественно нужны свои территории, и вот поэтому им нужно как бы уважать границы этих соседних территорий. Но до сих пор, к сожалению, они нередко переходятся, даже без злого умысла. Так, священник часто считает, что он сам может решить все вопросы, поскольку они связаны с духовной или же душевной жизнью человека. Нередко и психотерапевт считает подобным же образом и лечит человека не только от душевных недугов, но и духовных. На самом же деле священник должен был бы знать свою меру и, в определенных случаях, посылать человека к врачу, как и врач – к священнику. Скоро, как мы надеемся, выйдет отдельная книга, посвященная как раз психиатрии и проблемам духовной жизни. Это будет сборник, но главная работа в нем, работа Дмитрия Евгеньевича Мелехова1, будет посвящена как раз духовным проблемам психиатрии, где он тоже говорит о подобных вещах. (К наст. врем. вышло уже 3 издания сборника: Психиатрия и актуальные проблемы духовной жизни. [Сборник, посвященный памяти д.м.н. Д.Е. Мелехова.] / Предисл. Б.А. Воскресенского. 1-е изд. М., 1997. – 162 с; 2-е изд., испр. и доп. М., 1997. – 176 с; 3-е изд., испр. М., 2003. – 168 с. – Прим. ред.) Вообще говоря, вот если как бы систематизировать ошибки, связанные с таким непомерным расширением сфер деятельности священника и врача, то можно было бы увидеть, что священник как бы не видит своих границ, потому что он, может быть, недооценивает психиатрию и психотерапевтическую деятельность как особую сферу знания, ему кажется, что здесь возможны сплошь одни злоупотребления. А врач, может быть, судит аналогично в адрес священника. Но мне кажется, что наблюдаемый сейчас такой большой взрыв интереса к психотерапевтической работе, может быть связан именно с каким-то злоупотреблением некоторых церковных деятелей, которые считают, что вся область духовного и душевного принадлежит только духовенству. Это как бы некоторая историческая месть за этот перегиб Мне кажется, что наша проблема с современной психотерапией каким-то образом напоминает проблему женского священства на Западе. Так как были подавленны многие женские служения и дарования в церкви в истории, то это привело к феминизму, и в результате сейчас в некоторых церквах Запада есть священники-женщины и епископы-женщины. Так же и у нас длительное подавление душевной сферы приводит к тому, что нередко какой-то мирянин, обладающий знанием, обладающий неким душевным опытом и чутьем, хочет как бы подобного исторического реванша, и поэтому уже не ощущает полезности, и нужности, и эффективности деятельности священника.

Конечно, когда я здесь говорю, допустим, о психотерапевтической деятельности или о психиатрии, я понимаю разницу между психотерапевтом и психотерапевтической деятельностью, как и психиатром и психиатрией. Я говорю сейчас именно о границах между сферами деятельности, но нормально то, что сам человек – психотерапевт или психиатр – может иметь опыт не только профессиональный и душевный, но и духовный, что он может действительно решать вопросы, которые выходят за пределы его профессиональной деятельности, в силу того, что он сам личность, духовный человек. Это на мой взгляд нормально, так и должно быть.

Сейчас я перейду от этих рассуждений о предметах и границах деятельности к более конкретным вещам. Известно, что в церкви огромное значение имеет покаяние, и поэтому исповедь, но также известно, что обычно, к сожалению, в церкви четко не различают исповедь и пастырскую беседу, собственно пастырскую. На мой взгляд, это неправильно, эти вещи должны различаться. И в нашей практике мы очень четко различаем эти вещи. Когда человек приходит на исповедь и начинает решать свои психологические или социальные, семейные и прочие проблемы, я ему говорю: «Знаете, приходите в субботу на беседу, на пастырскую беседу, и мы с вами там обо всем этом поговорим. То, о чем Вы говорите, очень важно, это очень нужно решить, но это не покаяние, это решение Ваших проблем, которые, может быть, очень сложны и поэтому они требуют специального времени и внимания» Другое дело, что эта беседа может стать и покаянием, и исповедью, если это связано с тем или иным грехом, если человек вольно или не вольно попал в греховную ситуацию.

Это положение мне кажется принципиальным, нужно понимать разницу между исповедью и духовно-душевной беседой, как и между покаянием, как возвращением к Богу, и исповедью как формой покаяния (ведь слово «исповедь» в переводе на русский, не забудем, означает «признание»). Когда человек исповедует свои грехи, признает свои грехи, это есть форма таинства Покаяния, а само таинство свершается в Церкви Богом, поскольку человек хочет вернуться к Нему, хочет тем самым изменить себя и свою жизнь на всех ее уровнях. И вот это одна сторона жизни, совершенно неотъемлемая от жизни всякого человека. Во всяком человеке есть жажда такого обращения, очищения и исповеди, которая может совершаться иногда и не в храме, может совершаться и не перед священником. Здесь нужно вспомнить, что по учению церкви исповедь совершается не просто перед священником, а в Церкви перед Богом, и прощает грехи не священник, а Бог, а священник только свидетель, только помощник, человек, который помогает кающемуся, во-первых, именно открыться и не комплексовать, а во-вторых, не впадать в уныние, не топить себя. Ибо люди на исповеди часто себя топят, сами на себя наговаривают такое, что не знаешь, как из этого выйти, т.е. они сами создают безвыходные ситуации, в то время как выход всегда есть. В любой ситуации у христианина всегда выход есть, это только человек иногда не видит, не ищет его. Но есть и другая крайность, когда человек одолевается гордостью и легкомыслием и думает: «А, все такие. Я ничем не хуже, я даже где-то и лучше, во всяком случае я всегда желаю быть лучше». Такой человек не будет особо лезть в какие-то свои душевные глубины и «портить» себе жизнь: «Я, мол, живу как все».

Вот эти две крайности страшны, очень страшны, и священнику они видны, и священник может как бы взвесить на весах традиции и с учетом конкретной ситуации те грехи, которые человек принес на исповедь, может помочь человеку трезво реально посмотреть на вещи и показать ему конкретно те методы, которые нужно применить для исправления.

Естественно, в церкви огромное значение имеет различение этического уровня и аскетическо-мистического уровня духовной жизни человека. Для нас с вами сегодня особенно большое значение имеет, конечно, аскетический уровень, несмотря на то, что это, может быть, непривычно звучит. Но опять же, если вспомнить тот греческий глагол, который положен в основу этого понятия, то нам станет легче найти общий язык, понять друг друга, потому что «аскео» – по-гречески значит «упражняюсь». Это имеет в виду некие упражнения, имеющие своей целью гармонизацию духа, души и тела человека. Ведь в человеке всегда есть некий дисбаланс, в каждом человеке, к большому сожалению, в его телесной, духовной и душевной жизни есть дисгармония. Аскетика – средство для гармонизации именно этих как бы составляющих человеческой жизни при условии главенства духа.

Известно, что аскетика часто говорит о воздержании, говорит в связи с этим и об особых правилах, об особых формах молитвы и поста, которые позволяют человеку ощутить себя трезвенным и воздержанным, т.е. умеющим владеть собой, умеющим остановиться тогда, когда это надо, если он почувствовал, что он в каком-то отношении идет не туда. Даже если он еще не понимает, что происходит. Трезвение и воздержание – это сущность, это самое главное в том, что требует аскетика от человека и к чему она призывает. Человек прежде всего должен трезвенно, не просто трезво, а трезвенно, подчеркиваю этот нюанс, воспринимать себя и жизнь, внешний и внутренний мир. Всякого рода фантазмы, всякого рода псевдореальности и псевдоморфозы, виртуальные реальности, которыми наполнен наш мир, безусловно являются врагами человека, безусловно осуждаются в духовной жизни с точки зрения аскетики.

Мы все прекрасно понимаем, что мы не можем полностью избавить этот мир от фантазмов, от псевдоморфоз от виртуальных реальностей, но они в любом случае должны «знать свое место», они не должны владеть человеком. Молитва и пост, даже если иметь в виду лишь определенную их форму, а не их понимание в чисто духовном смысле, имеют здесь огромное значение. Человек должен научиться ценить эти формы, понимая, что все содержательное должно быть адекватно выражено, воплощено в какой-либо форме. Все в этом мире должно быть воплощено, ибо воплощенная духовная реальность ценнее развоплощенной. В Евангелии говорится, что «Тот, кто сотворил внешнее, сотворил и внутреннее». Поэтому нередко наблюдаемая нами тенденция к разделению того и другого безусловно не оправдана с точки зрения христианства.

Уметь вовремя остановиться и владеть собой – вещь тоже чрезвычайно важная и трудная, как в ментальной сфере, сфере ума, воли и чувств, так и в сфере духа человека. Самообладание является безусловно духовной ценностью, которая должна распространиться и на всю жизнь человека.

Аскетика также часто имеет дело со страданием. Священник – это человек, думающий не только о своей внутренней жизни, но имеющий дело со страданием, и для нас с вами очень важно, чтобы было правильное отношение к страданиям. Мы все понимаем, что страдания могут быть поняты по-разному, восприняты по-разному, в зависимости от того, касаются они нас самих или наших близких, наших ближних. Бердяев, кажется, говорил, что страдания, вопрос о страдании, о смысле страданий, есть вопрос свободы человека. Это совершенно верно в любом смысле, хотя и трудно нам бывает это сразу понять. Человек должен знать, что он может принять страдания и что он может их тем самым осмыслить. Для нас образ Христа является не только образом Славы Божьей, Он является и образом свободно принятого за других, за ближних страдания. Если страдает ближний – мы должны ему сострадать, и не просто эмоционально сострадать, но и соответственно действовать, мы должны ему всегда стремиться помогать. Но повторяю, в отношении себя мы можем решить добровольно пойти на страдания, и тогда мы должны уметь их принять на себя, если хотим быть свободными людьми. Страх страданий, в наше время столь распространенный, всякого рода страданий, есть вещь иррациональная, подавляющая, мучительная и убийственная; человек бывает не способен на жертву собой и своим, и это его унижает, унижает в нем образ Божий.

Другая сфера, важнейшая сфера, которой должны заниматься и врач, и священник – это страх. Страхи могут быть разные. Понятно, что я сейчас имею в виду духовный их смысл. Страх может быть и от Бога, и от дьявола. Сам по себе безотчетный, иррациональный, парализующий страх – это всегда манифестация дьявола. Это и есть действие сатаны на человека. Но всякий человек имеет опыт такого страха, только не всякий знает, что он должен быть оценен во всех случаях однозначно, как враг человека. Мы говорим о страхе Божьем только в плане, в смысле благоговения. Иного страха мы не признаем, в смысле положительной реальности, положительной ценности. Человек должен быть свободен от страха, и его духовная жизнь должна быть построена так, чтобы освободить его от страха. Страх, может быть, в наше время является самой страшной реальностью, поработившей множество людей.

Человек, обретая истинную веру и любовь, освобождается от страха. В действительности истинность веры часто определяется ее действенностью. Не теми внешними критериями, которые часто связывают с верой, а самим ее действием Если человек освобождается от страстей, гнетущих и порабощающих его, если человек освобождается от страха если он становится способным принять страдания добровольно, хотя он знает, что он может от них освободиться и уйти, тогда вера действует по-божески, это божеская вера.

Человек должен научиться жить по-божески, и значит, по-человечески. Человек неверующий отличается от верующего не тем, что он о себе говорит или говорит о своей церкви, о своей вере, о религии, а тем, свободен ли он, например, от таких страстей как гордость и уныние. Всем хорошо известно, что эти две вещи соседствуют, что это две стороны одной медали. Человек, который еще качается на этих качелях, впадая то в гордость, то в уныние, безусловно живет как человек неверующий. Если я вижу, что в человеке это есть, кто бы он ни был, я про него могу сказать – он человек по существу своему неверующий. Конечно, все это имеет свои градации, все это имеет в каждом человеке свою меру, потому что в какой-то степени, как пережиток нашей атеистической духовной жизни, все мы еще так или иначе задействованы этой парой духовной реальности – гордостью и унынием. Но важно, чтобы человек не был порабощен этим, и умел быстро и четко узнавать в себе эти чуждые моменты и бороться с ними.

Если человек хочет быть трезвенным, если он хочет уйти от фантазмов, хочет владеть собой, то он не должен допускать ничего того, что искажает, извращает его личность. Никакой наркотической зависимости для себя, включая пьянство и курение, даже телевизор и еще что-нибудь подобное, все в меру, конечно, не должно присутствовать в жизни человека. Это такое же порабощение, которое противоречит человеческой свободе и разрушает человека как личность, разрушает его и как индивидуальность.

Есть сложная зависимость, сложное соотношение между такой наркотической зависимостью разного рода, которой подвержено огромное количество людей, и жизнью личности человека. По христианскому воззрению личностью человек не рождается, личностью человек становится, когда рождается духовно, «рождается свыше». А от своих физических родителей человек рождается лишь как индивидуальность. В нашей восточно-христианской культуре мы привыкли противопоставлять личность и индивидуальность, в то время как на Западе, в западной культуре, как культуре, и это надо учитывать, эти вещи отождествляются, за редким исключением тех учений или тех взглядов, которые, как правило, выработаны под влиянием восточно-христианской культуры.

Личность является духовной и свободной, и это должно быть укоренено в самой жизни человека, в его ежедневности.

Но существует также связь между такого рода личностностью и, скажем, общением. Личность всегда открыта и стремится жить в общении с Богом и ближним. Поэтому христианство общинно и церковно по самой своей природе. И не случайно сейчас пользуются популярностью и достаточно успешно действуют методики, скажем, Эй-эй (Анонимных Алкоголиков), которые основаны именно на общинных принципах, хотя они могут быть и достаточно расплывчатыми. Впрочем, в России, как вы знаете, все подобные кружки чаще всего сориентированы на Православие, и действительно на православной почве нашли свое второе дыхание. Хотя я должен сказать, что если бы нам удалось так устроить церковную жизнь, чтобы она была менее «приходской», а более «общинной», то наверное не было бы и нужды в таких духовных течениях как Эй-эй, потому что все, что там есть, было бы уже и в церкви как общине. Там были бы и ответственность всех за всех, и уважение к личности других с позиции личностности, и сама церковность, и подчинение всех всем, т.е. то, что я называю неиерархичностью общины, и т.п. Конечно, для борьбы с любой наркозависимостью бывают нужны и специальные знания, вот тут как раз область психиатрии и психотерапии имеет безусловно свои права.

Полнота, совершенство личности человека в свободе и любви, в общении с Христовой Церковью – это как бы тот максимум, к которому должен стремиться священник, когда он берет на свое попечение того или другого человека. Да, это целожизненная задача, это процесс всей жизни, но начаться он должен с того, что мы стараемся требовать каждый раз, когда люди собираются на исповедь, – с решимости к исправлению, желания не повторять своих грехов, добровольно не грешить, никого не обижать и ни на кого не обижаться. Вот то, с чего по минимуму должна начинаться духовная жизнь человека.

Думаю, что все это определяет ту норму, ту самую систему отсчета, от которой мы можем отталкиваться для того, чтобы верно оценить ситуацию жизни всякого человека, включая и свою жизнь, будем ли мы рассуждать с позиции священника или с позиции психотерапевта и психиатра. Но на мой взгляд, сама по себе, отдельно взятая область действия психотерапевта и психиатра еще не может сказать всего об этой норме, она больше может сказать об отклонениях от этой нормы, т.е. о той или иной патологии. И здесь психотерапия напоминает мне современную педагогику, которая сама по себе тоже как правило еще не знает нормы в поведении и воспитании ребенка, хотя хорошо знает всякого рода отклонения.

Так вот, чтобы не говорить только об отклонениях, а говорить и о норме, мне представляется, и нужна область деятельности священника, церковный, собственно церковный опыт, потому что не сам по себе священник, а то, к чему он обращается, содержит в себе эту норму. Сам по себе священник может быть и не очень культурным, и не очень талантливым, не очень умным и так далее, как и любой педагог или врач (или наоборот, тот и другой – очень талантливым, очень культурным и ревностным), но всегда мы должны чувствовать, что мы друг друга как бы поддерживаем и дополняем. Пока все в порядке, священник должен устанавливать норму человеческой жизни, и одновременно смотреть, может ли он справиться своими средствами с теми отклонениями, с которыми он имеет дело. Если нет, то он должен или сам вооружаться знаниями и навыками психотерапевта и психиатра, или посылать к специалисту.

Исходя из этого, в нашем храме на исповеди, а также на пастырской беседе мы ввели новую практику, когда рядом со священником как правило работает психиатр-психотерапевт. Ко мне приходит множество людей каждый день для таких пастырских бесед, причем я принимаю любого человека, хоть с улицы, верующего или не верующего, хоть бомжа, никакого отсева нет. Конечно, нередко приходится сталкиваться и с людьми не очень здоровыми, вообще оказываться в психопатологических ситуациях, временных или постоянных. И в этих случаях, после того, как я узнаю ситуацию и сделаю то, что могу сделать и дать те рекомендации, которые я могу дать как священник, я тут же могу послать человека, с его согласия, на консультацию к психиатру или психотерапевту, или оказать иную подобную помощь, а кстати, у нас тоже существуют клубы Эй-эй и семейные клубы трезвости, для того, чтобы именно дополнить сказанное с их профессиональной позиции. Мне представляется это очень важным, тем более в наше время и коли мы живем в Москве, в этом немножко сумасшедшем городе.

Мы должны понимать, во-первых, что мы все подвержены опасности такого рода отклонений, а во-вторых, что людей с такими отклонениями можно и нужно компенсировать и по возможности лечить духовными средствами вместе с профессиональными средствами психотерапии и психиатрии. Я точно могу сказать, что налаживая свою духовную жизнь, человек, как правило, ну, есть, конечно, свои границы всему, но как правило решает главные свои психические и психологические проблемы. Если только он не потеряет ориентир на Бога и Церковь, т.е. ближних, если только он снова не попадет в рабство духу гордости или уныния, если он, увидев результат, не начнет думать, что теперь он как все, и ему, так же, как и другим, все позволено. К сожалению, человек, который, скажем, прежде лежал в психиатрической больнице и так далее, очень склонен преувеличивать свои силы, и если его вовремя священнику и врачу не поддержать и не удержать, то может произойти депрессия, или новый срыв. Так что у нас есть огромное поле для совместной деятельности. Вот это то, что я хотел бы сегодня сказать этому высокому собранию. Спасибо.


Тревога, страх и депрессия в переживаниях верующих. Пастырская помощь


Прежде всего я благодарю Марка Евгеньевича и всех организаторов конференции за возможность уже второй год подряд участвовать в этих чтениях. Это для меня новый опыт, и очень интересный. Тема, сегодня предложенная мне для освещения, столь велика, что, конечно, невозможно ее будет раскрыть полностью. Здесь очень много нюансов, очень много сторон, касающихся принципиально глубоких вещей, и духовного и душевного, и внешнего и внутреннего, и каких-то других сторон. Так вот, я поделюсь, может быть, опытом, немного расскажу о том, как мне как священнику приходиться реагировать, когда ко мне приходят люди, из духовного и душевного состояния которых видно, что они находятся в тревоге или страхе, или депрессии, потому что я считаю нужным в этом случае делать, что оправдывается именно опытом. Думается, что это будет полезно здесь именно потому, что обсуждение разных подходов может быть очень плодотворно.

Не нужно много говорить о том, что тревога, страх, депрессия – вещи очень серьезные. К ним нельзя относиться Равнодушно и легкомысленно. Это, в некотором смысле, вещи, находящиеся «у самой бездны на краю». И следовательно, они связываются для нас с какой-то радикальной борьбой со злом, с дьяволом. И этот край бездны, эти края бездны дают о себе знать постоянно.

Что для меня означает состояние тревоги? Когда я вижу, что человек встревожен, причем не случайным образом, не по какому-нибудь мелочному поводу в своей жизни, а изнутри, глубоко и длительно – прежде всего, это говорит мне о его немирном состоянии. И как тут не вспомнить знаменитые слова прп. Серафима Саровского: «Стяжи мир внутри себя и тысячи вокруг спасутся». Вот это «стяжание» мира, о котором приходится тут же говорить человеку, когда видишь его слишком встревоженным, является безусловно духовной задачей, хотя, конечно, вместе с тем и душевной. Поэтому здесь необходимо напомнить человеку о том, что ему сейчас требуется укрепление в вере и в надежде. Без надежды и без веры, а значит, без открытости и без дерзновения, на мой взгляд, очень трудно победить тревогу, особенно если она носит патологический характер.

Однако здесь надо иметь ввиду, что тревога не тождественна трепету. Есть такое понятие «трепет», которое имеет большое значение: трепет, как благоговение, трепет, как какое-то очень глубокое, пронизывающее всего человека состояние. Не случайно уже в Псалтири мы находим такие слова: «Страх и трепет пришли на меня, и покрыла меня тьма, окаянного». Не случайно и экзистенциальная философия, делающая акцент именно на таких пограничных духовных состояниях, начиная с Кьеркегора, делала акцент на состоянии человека, находящегося в «страхе и трепете».

Но страх для меня – это, прежде всего, манифестация дьявола. Вот это, мне кажется, самое главное, что я хотел бы здесь подчеркнуть: страх – манифестация дьявола, это то откровение дьявола, с которым нужно бороться самым радикальным и серьезным образом. И, если хотите, для многих людей и само понятие дьявола может быть отождествлено именно с таким страхом, конечно если это иррациональный, сковывающий страх, страх, совершенно уничтожающий человека. Очень многие люди, огромное количество людей, находятся под такого рода страхами, живут этими страхами, руководствуются этими страхами, сознательно или бессознательно. Это очевидно.

В церкви, конечно, много веков обращали на это внимание. Существует очень большая литература на эту тему существуют в связи с этим и специальные молитвенные чины. Например, когда человек готовится к крещению, или к первому причастию, даже если это совершенно взрослый, зрелый и интеллигентный, и адекватный человек, мы ему предлагаем перед этим пройти среди прочего так называемые «запретительные молитвы», т.е. экзорцизмы – молитвы, запрещающие действия дьявола на его сердце. Это делается как раз исходя из того, что нужно освободить человека не только от тех или иных духовных, душевных и телесных страстей, но и от страха. Страх в данном случае является основным врагом, с которым нужно бороться человеку, который хочет быть верным Богу.

Понятно, что есть еще иной страх, который может быть назван и Божьим. Чаще всего этот Божий страх неверно понимают. Часто им, к сожалению, даже злоупотребляют, часто им запугивают людей, что, конечно, ничем не оправдано в церкви. А страх Божий – это благоговение, почти тот же трепет. Зная, что люди часто неверно понимают страх Божий, я избегаю так его называть. Я чаще говорю в проповеди или на исповеди лишь о благоговении. Хотя все-таки не забудем, что в святоотеческой литературе мы находим и такие понятия, как «страх раба», «страх наемника» и «страх сына», и параллельные этому вещи – любовь раба, наемника, сына. Страх раба – страх наказания, страх наемника – страх потерять награду, страх сына – страх потерять Отца. Вот это очень существенно. Понятно, что высшей любовью является последняя, но при этом святые отцы, зная различные превратные обстоятельства жизни людей, не спешили сразу противопоставлять одно другому. Они говорили, что можно при необходимости жить не только сыновним страхом, потому что, хотя это было бы идеально, это было бы очень хорошо, но если этого страха нет – что же делать? Тогда уж лучше для того, чтобы уходить от всякого зла, иметь страх, скажем, наемника, или даже рабский страх. Конечно, это состояние не вполне новозаветное, не то, которое открывается нам собственно Евангелием. И, тем не менее, «иных и страхом спасайте», говорит нам апостол Павел. Но все-таки, во-первых, только «иных», то есть в плане исключения, и во-вторых, ни в коем случае не испугом. Мне приходилось однажды уже писать об этом в 85-м номере журнала «Континент». В нескольких номерах этого журнала была развернута очень интересная дискуссия о страхе, причем очень плодотворная дискуссия, вскрывшая самые разные подходы к этому вопросу.

Итак, апостол Павел говорил: «Иных и страхом спасайте». Но он ни в коем случае не педалировал этот мотив. Это надо помнить всякому, кто хочет обратиться к этим словам из Священного писания.

Не случайно в Новом завете есть и такие слова: «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, ибо в страхе есть мучение. Боящийся несовершен в любви». По-моему, это не просто смелые, а какие-то очень глубинные, фундаментальные слова, о которых, конечно, забывать ни в коем случае нельзя.

Теперь перейду к депрессии. На мой взгляд, депрессия не равна такому понятию как «уныние». Вы знаете, что уныние находится в списке семи аскетических смертных грехов. Напомню, если кто не встречался с этим вопросом раньше, что есть этические смертные грехи, за которые была положена смертная казнь еще в Ветхом завете, есть «семь» аскетических смертных грехов и есть мистический смертный грех – хула на Духа Святого из-за неверия во Христа. Я сейчас не имею возможности говорить об этом подробно, а только напоминаю, что уныние находится в списке аскетических грехов. Есть там и гордость, которая является обратной стороной уныния, как само уныние является базой для депрессии.

Я не могу об этом забыть, я обязательно должен как-то перейти в разговоре к этому, но начинаю с уныния. Иногда я вижу состояние человека по тому, как он исповедуется. Он говорит об унынии и, как правило, тут же – о гордыне, что меня всегда просто поражало. Здесь явно нарушается какая-то логика: если человек гордится, то чего ему унывать, если ты унываешь, то чем же ты гордишься. Но практически, во всех случаях серьезной исповеди, мы встречаемся с тем, что гордыня (гордость) и уныние соседствуют прямо и непосредственно. И очень часто несознательно. Люди не сознают что это две стороны одной медали, что уныние – это не просто недостаток надежды, это именно следствие гордости. И для этого, чтобы помочь человеку осознать его состояние и вывести его из этой тьмы, из этого ада, ему нужно показать, что гордости противостоит смирение, а унынию – дерзновение, как бы духовная смелость. При этом я часто поясняю, что дерзновение, лишенное смирения – это дерзость, а смирение, лишенное дерзновения – это сервилизм, это рабствование духа, духовное низкопоклонство, это уничтожение, принижение и разрушение личности человека.

Смирение, конечно, мы здесь должны понимать глубоко, мы не должны понимать его поверхностно. Смирение – это то, что происходит от корней «мера» и «мир», и человек, знающий себе меру и несущий в себе мир, действительно может быть смиренным. Этот человек часто совсем не тот, кто говорит только тихо, только ласково и т.д. Мы знаем, что в тихом омуте иногда водится всякое.

Значит, для того, чтобы человеку освободиться от уныния, нужно покаяние, как и во всех случаях, когда мы встречаемся с опасностью смертных грехов. Правда, должен сказать, что все-таки не всякое уныние называется смертным грехом, как и не всякая гордыня. Ну, кто о себе скажет, что у него совсем нет уныния и гордости или что он уже совсем, совсем и дерзновенный, и смиренный? Наверное, ни один здоровый человек. Уныние и гордость бывают у каждого человека, но мы доходим до понятия смертного греха лишь тогда, когда это состояние полностью завладевает человеческим ядром. Полностью. Если нет, если это частичное состояние, временное состояние, то это другая ситуация.

Что же с депрессией? После того, как я стараюсь сказать унывальщикам о том, что вот, дерзайте, дерзайте, друзья мои, но при этом имейте смирение, сохраняйте в себе мир и знайте себе меру, не выпячивайтесь, не «надувайте щек» и т.д., после этого часто приходится говорить о депрессии. Но вопрос о депрессии, естественно, уже не только духовный вопрос, не только вопрос для духовника. Да, здесь требуется борьба с унынием, но еще и борьба с психическим стрессом, особым психическим состоянием в зависимости от того, какого происхождения эта депрессия: внутренняя, внешняя, реактивная и т.д. и т.п. Если я вижу, что человек находится в плохом состоянии и не удается беседой и молитвой ему помочь, то я прошу его очень скоро прийти ко мне еще раз, может быть в тот же день, или через несколько дней, в крайнем случае через неделю. И не считаю ни в коей мере зазорным попросить его обратиться к врачу или даже употреблять антидепрессанты. Я говорю, что если ты сломал ногу, скажем, то хотя и хорошо ходить без костылей, но пока не можешь, бери их в руки.

Самосознание находящегося в депрессии, действительно, имеет очень большое значение. Человек должен увидеть себя как можно более точно, трезвенно. Я чуть не сказал – объективно, но это не совсем то слово, здесь лучше сказать именно трезвенно, духовно трезвенно. И это ему очень поможет. Ибо тогда он начинает активно собирать свои силы и искать выход. А выход у него всегда будет, если человеку только подать руку, если его поддержать внешне и внутренне, если помочь ему найти главные причины возникновения состояний страха, тревоги и депрессии.

В заключение хотелось бы еще немного сказать о причинах этих явлений, как мне они видятся в современном контексте. Думаю, что причин может быть много. Но если их хоть чуть-чуть собрать и выделить как бы неявное, то получается интересно. Во всяком случае у меня получился для меня самого несколько необычный список причин. Первое – маргинальные состояния, маргинальность всех видов, в том числе и социальная маргинальность. Сейчас мы живем в какое-то само по себе маргинальное время и эта опасность маргинальности, на мой взгляд, очень-очень велика. Здесь и всякого рода надломы, связанные с перегрузками, разрывы, в том числе семейные и с друзьями, неудачи в любви, в жизненных надеждах и т.д. Понятно, что гордыня, злоба, зависть тоже всегда были причинами уныния и, следовательно, депрессивных состояний, страхов и т.д. С их злобой и истерикой всегда приходится встречаться тогда, когда человек завистлив или подавлен страхом или депрессией. Удивительно, какие это взаимосвязанные вещи. Источник их, видимо, один – от сатаны Я сегодня произнес такое не совсем научное слово как дьявол, имея в виду именно интегральное мировое зло, имея в виду именно вот этот источник злобы, а не просто какое-то недоразумение в жизни.

Что еще может быть причинами депрессии, тревог и страхов? Закрытость, необщительность, опустошенность, а также безверие, помрачение души и духа, иррациональность, несвобода, безволие, бесчувственность, сухость человека – все то, на что мы провоцируемся каждый день. Нераскаянность, отказ от Богооткровения и Богопознания, безжизненность, в самом глубоком смысле этого слова безбожие, а значит, бесчеловечность и безответственность.

Вещи, о которых я сейчас говорю, наверное, воспринимаются всеми очень легко и просто, может быть даже как общие места. Но когда встречаешься с жизненными проблемами людей, видишь, что вдруг, сказав им какое-то точное слово, чем-то помогаешь им и они действительно начинают бороться. Ведь труднее всего убедить человека в том, что он не находится в безнадежном состоянии, что у него всегда есть выход. С первых моментов общения с каждым человеком, если речь заходит о духовном, о вере, я говорю, что у христианина нет безвыходных положений, и это можно доказать. Другое дело, что выход не всегда лежит на поверхности, это естественно. Люди должны на опыте своей жизни это все еще выявить и проверить.

И порой мне кажется, что достижение более полного, более глубокого понимания таких феноменов как депрессия, страх, тревога, конечно с помощью специалистов, психиатров и психологов – это то, что нужно было бы преподавать в духовных школах. Ведь то, что я слышу на ваших конференциях – это то, чего священники не знают. Они иногда доходят до этого каким-то собственным опытом, но это, как правило, очень частичные и случайные познания. Да, очень важно, чтобы сами специалисты психиатры имели богатый личный и личностный духовный мир (кто же будет сейчас с этим спорить), но все-таки и в церкви, особенно в тех случаях, когда священник имеет дело с больным человеком, на мой взгляд, крайне необходимо понимать, что с человеком происходит, какие опасности ему грозят в том или другом психическом состоянии. Известны исторические случаи, приводившие к трагедии тогда, когда духовник неверно определял состояние человека, вместо помощи реально приносил ему вред, как бы ставил подножку. Не буду напоминать всем известный случай с Гоголем, но это действительно так, ибо у всех нас ответственность за жизнь человека чрезвычайно велика. Вот тут снова и снова хочется сказать то, о чем шла речь у нас прежде, что деятельность священника и психиатра – это не взаимоисключающая, а взаимодополняющая и необходимая, крайне полезная в наше время работа.

Как раз соединение двух опытов дает эффект нового. Но если мы сейчас попытаемся просто свести одно к другому, а значит, отбросить что-то, то мы можем с водой лишиться чего-то главного. Все-таки духовная область имеет какие-то свои удивительные важнейшие сферы познания, акценты и опыт. Но точно так же это надо признать и за психиатрией и психологией, как и за наукой вообще. Наука все-таки должна сохранить за собой право на автономию, на внутреннюю свободу исследования, на внутреннюю свободу самовыражения. И мы рассчитываем здесь на взаимность.





 

Нужна ли психотерапия верующему человеку

(Ответы на вопросы участников психотерапевтической группы (Екатеринбург, 9 июля 1999 г.))

Вопрос. Православная традиция очень часто не дает нам выхода из чувства вины. Часто чувство вины связывается с покаянием. После занятий с психотерапевтом мы поняли, что чувство вины и покаяние – это не одно и то же.

О. Георгий. Именно так.

Вопрос. Истинное покаяние у меня бывает очень редко, а чувство вины – постоянно.

О. Георгий. Лучше бы было наоборот.

Вопрос. На занятиях в психотерапевтической группе мы разбираем некоторые трудные ситуации. Бывало так, что ясное видение ситуации, понимание сути проблемы даже освобождало от чувства вины и подвигало на христианские дела.

О. Георгий. Ну и прекрасно. Насколько я помню, в Вашем письме было два основных вопроса: усилие и насилие, чувство вины и покаяние. Может быть, на них я и постараюсь коротко ответить.

Во-первых, относительно насилия и усилия. Главное здесь – то, что граница между ними существует и что она не так легко определима. Да, существует критерий: это согласие человека, признание и принятие. Этому соответствуют два церковных принципа: рецепция и консенсус. Консенсус – это согласие: все согласны с тем-то и тем-то. Рецепция – это принятие: я принимаю это, я с этим согласен. Но если я согласен – значит я уже не один. Я не только сам принимаю что-то, я еще и соглашаюсь с кем-то, т.е. нахожусь с ним в общении, как бы в одном духе, в одном смысле ощущаю жизнь.

Этот критерий – именно такое принятие и такое согласие – является и церковным, и личностным. И если есть такое принятие и согласие – насилия не будет. А если принятия и согласия нет, если человек не согласен, если он не принимает что-то, но его заставляют это делать, то это будет давлением и насилием над совестью человека, над его разумом, над ним самим. Примеров можно приводить много. Но это, мне кажется, всем ясно: когда, допустим, любовь становится насилием, а когда – наоборот.

Есть единственный трудный случай: как быть с самим собой? В своих беседах по этике я когда-то высказал предположение, что в области этики (но только в этих, этических, границах!) человек может, зная о своей нецелостности, базироваться на более здоровой части своего «я» и тем самым как бы насиловать ту свою «темную» часть, которая протестует, бунтует, которая не согласна, которая не принимает чего-то (допустим, правды Божьей, заповеди Божьей). И человек сам заставляет себя заповедь исполнять. Это будет нечто близкое к императиву Канта. Только Кант немного по-другому ставил этот вопрос, несколько преувеличивал значение этического императива, который он связывал, конечно, с Богом и абсолютизировал. Его абсолютный, категорический императив был связан не совсем с голосом совести, со здоровой частью жизни человека, с жизнью души. Кант как бы предполагал, что Бог – с одной стороны, а человек – всегда с другой стороны баррикады. Это неправильно. В человеке всегда есть и то, и другое. Человек противоречив. Так вот, в области этики иногда можно «взять себя за шиворот» и заставить что-то делать ради того, чтобы прийти к благой цели. Но, повторяю, при этом все-таки надо базироваться на чем-то реальном внутри себя и не вообще против себя идти, а только против какой-то своей части, впрочем, иногда господствующей Я часто приводил примеры такого рода: допустим, человеку хочется украсть, и никто не видит, никто за руку не схватит, отвечать он не будет, ему эта вещь нужна, и она, допустим, больше никому не нужна. Вот коллизия: казалось бы, ты имеешь все оправдания для того, чтобы ее взять, но заповедь говорит: не укради! И тут человек должен поставить свое греховное и порочное нутро в подчиненное положение и заставить себя исполнить заповедь. Вот это – то единственное насилие, которое может быть оправдано. И то относительно, покуда есть какая-то относительность сопротивления внутри человека.

Второй вопрос, относительно вины и покаяния, тоже очень важен. Действительно, покаяние – это прежде всего духовная вещь. А вина, чувство вины и комплекс вины – в первую очередь вещи психологические, прежде всего душевные. В этом, может быть, основная трудность. Здесь мы тоже имеем дело с нецелостностью человеческой жизни и человеческого существа, когда душевное и духовное друг другу противостоят. То, что хочет душевный человек – того не хочет духовный; что хочет духовный – того не хочет душевный человек, который стремится к комфорту, к удовольствиям, ко многим другим вещам, всем известным. Так вот, человек, который стремится к таким вещам, душевно может испытывать чувство вины без всякого покаяния. Он может знать, что виноват, но при этом совершенно не каяться. Чувство вины его подавляет, легко превращается в комплекс. Человек начинает думать, что он виноват во всем, даже в том, в чем он в действительности совсем не виновен. И тогда возникает тяжелая психологическая проблема: человек себя ограничивает в том, в чем он не должен себя ограничивать. Он теряет духовную свободу, он теряет возможность проявления любви. Он хочет, он жаждет любви, но он не может до нее дойти. И у него создается впечатление, что любовь вообще отсутствует, что он обделен любовью в жизни. А что это значит для всякого верующего человека? Значит, что он исповедует богоотсутствие, богооставленность: Бог есть, но в жизни Его нет. Если человек заражен этим комплексом вины, то он живет фактически без Бога.

Он живет все время под страхом, под «дамокловым мечом» страха, разного рода фобий, которые его все больше и больше подавляются.

Как выйти из этого тупика? Для этого нужно покаяние – покаяние как возвращение к Отцу. Можно иметь покаяние и при этом никаких комплексов вины на себе не нести. Люди очень часто путают эти вещи и часто уходят от покаяния только потому, что они боятся заразиться комплексом вины, боятся, что они будут все время какими-то задавленными, забитыми, несвободными и в конце концов обделенными любовью. Тут, действительно, трудность, связанная с тем разделением, которое фиксировал апостол Павел, говоря, что человек душевный не понимает человека духовного и не может судить о духовном. Ну, конечно, когда он об этом говорил, он имел в виду, что душевный человек – это такой человек, у которого душевное подавляет духовное, который сначала попал в клеши разрыва духовного и душевного, а потом в нем произошло переворачивание иерархии ценностей, и душевное стало подавлять духовное и им командовать. Такие вещи бесследно не проходят, они рождают те самые комплексы, с которыми надо бороться, в том числе уже и психологически, потому что это травма души, которая кровоточит, которая человека беспокоит. И тут иногда нужен просто врач – или психотерапевт, или психолог, а иногда психиатр, если все зашло уже очень далеко.

Так вот, покаяние всегда полезно – но покаяние верно понятое и имеющее живой реальный корень в силе Духа. А вина рождает в человеке слабость и часто питается слабостью человеческой. Не случайно гордыня и уныние – вещи, как вы знаете, сопредельные, это две стороны одной медали. В этом, как мне кажется, самое главное.

Мы живем в очень тяжелое время, потому что человек очень изранен – и духовно, и физически. Отсюда всякие болезни, не только психические – любые. Не случайно есть такая шутка: говорят, что все проблемы от нервов. В некотором смысле это правильно. Когда наша душевная структура разрушена, то и в теле все начинает болеть. А душа разрушается и разлагается, когда дух человеческий нездоров. Болезни же духа – это особая тема.

Вопрос. Мне как психотерапевту, ведущему группу, члены братства говорили: «Ты помогаешь снять какую-то тяжесть и у человека изменяется отношение к своему греху. Человек не "прорабатывает" свой грех. Это неполезно».

О. Георгий. Грех бессмыслен, и его не надо «глубоко прорабатывать» вообще. Это не предмет проработки, это предмет покаяния. Это как бревно в своем глазу или соринка – их нужно просто вынуть. Если вы начнете соринку или, тем более, бревно, втирать в себя – ничего хорошего не будет. Начнется воспаление. Зачем это надо? Мне кажется, что это выражение не совсем удачно.

Вопрос. Или еще говорят, что пациентам становится легче, и они поэтому уже не идут исповедоваться.

О. Георгий. Здесь, опять же, есть смешение душевного и духовного. Психолог занимается душевной структурой человека, он ее выправляет своими средствами, исправляя какие-то комплексы, пытаясь просветить, влить свет в какие-то темные углы, закоулки души человека, применяя при этом метод воспоминания, проговоров и т.д. Но это совсем, вообще говоря, не духовная работа. Это нормальная работа психолога, душевная работа, которая помогает человеку ощущать себя душевно здоровым, душевно полноценным. Другое дело, что все взаимосвязано. Конечно, человек, занимаясь душой другого человека, не может не иметь в виду и определенную норму духовной жизни. Но он не «прорабатывает» ее. Это дело Духовника и самого человека, это дело всей Церкви, церковное и личное. И духовно грех, повторяю, не надо прорабатывать, не надо воспоминать его лишний раз. Надо его четко определить как недолжное и найти средства для того, чтобы вынуть из своего глаза бревно или соринку – что уж есть. Вот и все. Это вопрос покаяния, приведения себя в норму духовной жизни. Это тоже будет влиять на душевную и физическую сторону человека, но это путь, который начинается с духовного. А психолог начинает с душевного. Он тоже имеет в виду и духовную, и физическую сторону, но только имеет в виду, а работает с душевной. Это принципиально разные позиции, это принципиально разные методы. Они нисколько друг другу не должны мешать.

Я всегда выступаю против злоупотребления как духовным, так и душевным. Можно злоупотребить душевным, когда психолог начинает чувствовать себя духовником и решать духовные вопросы, и приводить человека на исповедь, к покаянию через душевную проработку. Это будет не вполне правильно. Но также и духовник не должен думать, что он, принимая покаяние, принимая исповедь, решит все душевные проблемы человека. Есть много таких методов, которые духовник просто не знает и с которыми просто не справится, разве что если он имеет особо редкое, уникальное дарование. Известно, что всякая деятельность должна быть проработана и профессионально, то есть с накоплением тех методов и знаний, которые человечество предлагает именно в этой сфере.

Вопрос. Мне также говорили, что в моем профессионализме не сомневаются, но что в принципе вызывают протест всякие психологические технологии.

О. Георгий. Это связано со злоупотреблениями. Психологическими штудиями и какими-то собеседованиями, методами и технологиями слишком легко злоупотребить. Это часто встречается в наше время, и люди уже настолько этим напуганы, что они отрицают все: не болезнь, а само явление. Но если так рассуждать, то можно отрицать все, что угодно. Сколько мы знаем, к примеру, недостойных христиан! Что же, тогда надо сказать, что и христианство недостойно? Поэтому надо различать отклонение от нормы, какое-то извращение, какие-то болезни духовной жизни или душевной деятельности и саму норму. Вот если доказать, что норма нехороша – это другое дело.

Я не сомневаюсь, что есть и какие-то несовершенные психологические технологии. Очень может быть. Человечество в этом направлении работает. Так же как духовническая практика отнюдь не всегда совершенна. Более того, она в большинстве случаев несовершенна. Но тем не менее всё же люди так или иначе идут на исповедь к духовникам, хотя иногда и стонут от этого. И никто же не говорит, что эту практику надо взять и отменить. Так что, я думаю, что смысл сказанного действительно можно хорошо понять и ощутить, и поэтому можно никого не осуждать, но в то же время попросить посмотреть на сами технологии и сказать, против чего именно есть возражения. Нельзя говорить: «Я против всех технологий». Это несерьезно. Если ты против психологических технологий – тогда скажи: против какой конкретно и почему. В чем она противоречит церковному Писанию и Преданию, правде Божьей или опыту душевной и духовной жизни общины или человека как личности.

Есть еще одна вещь. Когда сил и времени не хватает, тогда человек, особенно душевно слабый, начинает на психологические штудии или какую-то практику, во-первых, уж слишком опираться, забывая про духовное измерение; во-вторых, уделять этому так много времени и внимания, что это вытесняет какие-то важные вещи фактически. Тогда происходит вольная или невольная перестановка каких-то акцентов. Это плохо. Я знаю по своему опыту духовника, что нуждаются во враче как раз люди душевно не очень сильные или прямо больные. Но когда они начинают все это проходить, они начинают настолько в это верить, что думают, будто это панацея от всех бед. И тут часто действительно уже и к исповеди относятся «психологически». И приходят на нее с чисто психологическим подходом: вот, у меня в детстве было то-то, поэтому то-то – и все. А при чем здесь исповедь? Я же не психотерапевт, чтобы все эти вещи обсуждать. Это не покаяние. Это может быть лишь поводом для покаяния или элементом покаяния, но не самим покаянием.

Вопрос. Я думаю, что это – некоторая непроработанность этой темы лично для меня как верующего психотерапевта. Я понимаю, что и о моих исповедях здесь идет речь. Но просто дело в том, что пока еще невозможно осмыслить и проговорить все хотя я чувствую, что часто в каких-то детских обидах, у истоков зарождения каких-то психологических комплексов есть как раз «поле для покаяния». Об этом необходимо размышлять и это необходимо сформулировать: что есть материал для работы психотерапевта, а в чем человеку надо бы просто покаяться. И поэтому для меня очень важно, чтобы Вы мне на примере моих исповедей это тоже показывали.

О. Георгий. Вот и хорошо. Но человек все равно должен пройти через какие-то искушения. У каждого человека свои испытания, свои жизненные экзамены, в том числе и у человека-психолога – он может слишком увлечься каким-то направлением или каким-то одним методом. Особенно если у него что-то удачно идет. Он может абсолютизировать эти вещи. Он может пренебречь какими-то другими важными вещами только потому, что они всем известны. Здесь много опасностей, и их действительно надо разбирать. Нужно, чтобы все было на своих местах. Это значит, что иерархия ценностей и верные акценты в жизни должны соблюдаться. И если происходит какой-то перегиб, человек должен отвечать за это.

Вопрос. Мы говорили, что, может быть, стоит собраться и поговорить о том, что я делаю в группе как психотерапевт.

О. Георгий. Конечно, это было бы очень полезно и в плане общего ликбеза для тех людей, которые ничего об этом не знают, и в плане общего обмена опытом. Потому что любая практика требует совершенства. Даже профессионал высокого класса всегда заинтересован в том, чтобы идти вперед, чтобы не замыкаться на достигнутом, не останавливаться. Поэтому, я уверен, это будет интересно, причем взаимно.

 

Церковь есть мир Божий

Церковь и современное общество – фундаментальная проблема для людей, пытающихся осознать себя христианами в посттоталитарное время. И прежде всего важно разобраться, понять, что же собственно есть Церковь – сегодня и всегда? Как бы Вы ответили на этот вопрос?

В миссионерской практике я всегда, ежедневно ожидаю этого вопроса. Приходя из мира индивидуалистического, люди действительно не понимают, что есть Церковь, тем более, что аналога Церкви – в православном смысле этого слова – нет не только в обществе, но и в других религиях. С другой стороны, люди что-то знают о том, что называется Церковью испокон веков. Они, часто сами не сознавая того, ждут чего-то формально ритуалистического, дающего набор правил, почти всегда – запретов, причем практически бесконечный набор, иногда ничем не обоснованный, даже здравым смыслом. Скажем, на одном подмосковном приходе, где я служил, бытовал такой церковный «фольклор», народное поверье: не входить в храм до тех пор, пока не обойдешь несколько раз вокруг него. Это считалось чуть ли не обязательным и в сознании верующих существовало наряду, если не наравне, с важнейшими положениями Священного писания.

Вот и получается, люди что-то подобное слышат и, естественно, стараются держаться на расстоянии от такой «Церкви».

Так что же такое Церковь? Мне ближе всего следующее определение: Церковь есть мир. Но не просто «мир» и не «мир сей», но мир Божий – там, где Бог.

Очень важно сразу сделать разделение на «мир сей» и «мир Божий». «Мир сей» – это не фигура речи, но вполне определенное понятие, которое относится только к миру, отошедшему от Бога, а не вообще к миру. Только настолько, насколько мир отошел от Бога, он «мир сей», имеющий своего князя своего владыку – сатану, дьявола, который и есть то самое зло, что процветает и плодоносит в «мире сем».

«Божий мир» – нечто совершенно другое, прямо противоположное. Еще раз скажу, мир Божий там, где Бог. Где Бог, там и Церковь, там, где есть что-то от Бога или сам Бог благодатью своею присутствует. Присутствует во всех нас, пусть даже частично, ведь никто из людей не смеет присваивать себе Бога, класть его себе в карман и говорить: вот, я обладаю Истиной. Это все равно, что сказать: «Я есть Истина». Однажды Христос это сказал, и он был Единственным, кто имел на это все основания.

Итак, Церковь как мир Божий, который включает в себя и вселенную, космос (и здесь восточная православная интуиция универсального космического богословия совершенно уместна), и, самое главное, человека, людей, осознанно живущих в Церкви, в общении с Богом и друг с другом в Боге. Это мир, в котором действует Бог... И, конечно, человек тоже, потому что человек несет образ Божий в себе – всегда, каким бы он (человек) ни был. Пока человек жив на земле, мы можем утверждать, что в нем есть образ Божий. Да, страшно затемненный, оскверненный часто, но есть, и, значит, в человеке, пока его можно назвать человеком, есть нечто, что его может открыть Церкви, приобщить Церкви... пусть потенциально.

Человек в своем падении часто теряет не только «образ Божий», но и человеческий облик... Можете ли Вы на основании Вашего пастырского опыта рассказать, как происходит, если происходит, возрождение человека, возврат к себе, к заключенному в нем «образу Божию»?

Прежде всего это всегда не возврат. Это всегда движение вперед. Возврат нам не дан, и мы никогда не можем думать о возврате в Рай, потому что и там стояла своя положительная задача, была определенная заповедь для Рая. И мы призыва ем людей не в Рай, а через Церковь как Божий мир – в Царство Небесное, о котором говорит Господь в Евангелии, которое есть Радость и Мир во Святом Духе.

Человек, несущий в себе образ Божий, всегда несет потенцию быть духовным, быть в единстве с Духом Святым. При всем том, что в человеке могут жить и размножаться какие угодно иные духи, часто противоречащие, а то и противоположные Богу.

Важно почувствовать, что в мире действуют Бог и человек. И если человек что-то не сделал по направлению к Богу, на один шаг вперед к нему не двинулся, не открылся, то Бог не может действовать, не может Себя проявить, так как это было бы насилием. Дух есть сила, благодать имеет силу, но Бог никогда не насилует.

Поэтому для людей, которые отвернулись от Бога, – Бога действительно нет. Он не может пробиться, достучаться через эту кору к душе человека.

Но всегда можно рассчитывать на присутствующую в человеке интуицию, на какой-то опыт, способный прорвать эту кору, оболочку. Пусть не осознанный словесно, может быть, в детстве, в общении с друзьями, может быть, в любви семейной, может, еще как-то, иногда и предположить трудно – как. Но мы всегда рассчитываем на то, что слова о Божьем мире находят отклик не только и не просто в сознании человека, не только рождают некий образ красочный или тем более лубочный, но падают на почву, где есть семена, которым просто нужно дать возможность прорасти.

На этом основана всякая христианская миссия, проповедь. Если бы этого не было, то было бы совершенно бессмысленно говорить людям о Боге, тем более о Церкви. Люди пришли потому, что они Бога не знают и в Церкви не находятся. А на самом деле что-то в них уже заложено, болит, томится... И задача миссионера, проповедника всегда только раскрыть, взрыхлить эту почву, пробить кору своим словом, примером своим, тем духом благодати, который Господь посылает, дает в этот момент.

Церковь может открыться человеку через другого человека даже через одного-единственного. Но это не один как индивидум, но один как личность, а личность в христианстве – всегда соборна, всегда не одинока (в смысле – не индивидуалистична, не эгоцентрична, не оторвана от Бога и Божьего мира). И поэтому Церковь – это всегда не один, не просто один. Так начинается процесс познания Церкви...

Можно ли сказать, что есть некий – не названный даже для себя – опыт «естественного богопознания», который одновременно есть и опыт предчувствия Церкви, того, что должно быть Церковью?

Да, чаще всего он не называется или называется совершенно неправильно, выражается совершенно неадекватно. Да, это и опыт «естественного богопознания». Когда человек восхищён красотой мира, в него тоже входит то, что от Бога, мир создавшего. Или когда он сталкивается с настоящей добротой в себе или даже не в себе – в истории или современности... И тут бесконечно важен институт святых в Церкви, как институт примеров.

Но предшествовать всему может и не только «естественный», но и совершенно мистический опыт подлинного откровения, даваемого людям до их прихода в Церковь. Есть колоссальная сокровищница свидетельств такого рода, в том числе и современных.

Бог действует сегодня точно так же, как Он действовал и прежде – во времена апостолов, во времена Моисея и Авраама. Он действует так же. Мы – другие. И в этом огромная трудность. К огорчению, слишком часто приходится встречаться с проблемой анахронизма, когда люди к Ветхому Завету относятся с позиций новозаветной эпохи и наоборот – к Новозаветному времени, к нашей эпохе относятся с позиции эпохи Закона. Это большая опасность в познаний Церкви, ибо возникает неумение чувствовать эпохи, нечувствие соответствия между данностью и спросом: что дано и что спрашивается – сейчас, здесь. И люди начинают ошибаться.

Потому и проповедовать сейчас значительно труднее чем тысячу лет назад: образ Церкви в сознании людей и в церковной практике искажен, внутреннего опыта познания Церкви нет, антицерковных (по существу) предрассудков накопилось – в том числе и в церкви как институции – огромное количество. Здесь поработали как атеисты, так и, простите, многие церковники...

То есть Вы подразумеваете, что антицерковность может бытовать и даже культивироваться в самой церковной ограде? Как Вы думаете, почему такое происходит?

Потому, что люди продолжают жаждать внешнего авторитета. Чудо, тайна, авторитет, понятые как нечто внешнее, механическое, – еще Достоевский назвал эти язвы, на которых, добавим, и зиждется империя Великого Инквизитора, но отнюдь не Церковь, не Царство Божие. А многие хотят строить Церковь именно на этом. «Есть некая ТАЙНА священства! Оно пророчит! Оно не может ошибаться!» Причем такой подход воспитывается. Считается, что возразить, сказать, например, что патриарх чего-то не знает или правящий архиерей ошибается, – нельзя! Неприлично, неудобно, несуразно! И это все присутствует, причем именно на практике, в жизни, что всегда самое страшное... Господь смотрит на жизнь, Он не смотрит на одни наши декларации.

Да, Церковь – мир Божий и люди, входящие в этот мир. А еще?..

Мне хочется вспомнить слова Бердяева: Церковь есть мир как красота, мир, в котором растет трава, есть звуки, цветут цветы. Очень жаль, что эта красота иногда уходит, цветы стали бумажными, иконы тоже. Раньше не стеснялись огромные площади стен в храмах расписывать просто растительными орнаментами. Вспомним Софию Киевскую. Сейчас это считается неприличным, обязательно нужно втиснуть что-нибудь дидактически-назидательное и потому лубочное... Да, Церковь – это мир как красота, как доброта, как их единство. Церковь – это то, что хорошо, в библейском смысле этого слова. Но и не только то, что хорошо. В Церкви есть прямое присутствие Божие – во Христе и через Христа, Духом Святым. И Бог по ту сторону добра и зла, разделение этого мира, где добру корреспондирует зло, Бога коснуться не может.

Церковь есть место присутствия благодати, присутствия того, что является начатком Царства Небесного, «залогом Духа», как постоянно говорит апостол Павел. Мы получили великий залог, но только залог, о чем мы тоже часто забываем.

Если мы сами поймем и сможем объяснить другим, что есть Церковь вот в этом космическом и каком-то таком глубинном и трепетном смысле, который трудно выразить, то мы должны, обязаны говорить о том, что в Церкви – полнота Духа и Логоса. Во всяком случае – в смысле приобщенности Церкви к этой полноте, т.е. опять же – в смысле аванса и залога. И мы не имеем права считать нормой ничего из того, что не приобщено полноте Духа и Смысла. Не имеем права терпимо относиться к бессмыслице, даже если эта бессмыслица в богослужении, даже если она вошла в традицию, в общепринятые формулы, в каноны. А мы находим, мягко говоря, следы бессмыслицы во всем этом...

Вы имеете в виду обычаи, однотипные, в принципе, тому хождению кругами вокруг храма, о котором Вы говорили?

И не только обычаи. Всякое противоречие Духу Божию не должно встречать с нашей стороны ложного смирения. Мы слишком часто смиряемся перед тем, что не Божеское.

Но нельзя и действовать как-то оголтело, потому что люди часто теряют Дух и Смысл, «защищая» Дух и Смысл, что было сплошь и рядом – вплоть до инквизиции, явной и тайной, в прошлом и настоящем. А инквизиторские тенденции и у нас сегодня явно усиливаются, это очень тревожный симптом.

Приобщенность Церкви к полноте Духа и Смысла – это главная внутренняя характеристика Церкви, это есть свет Церкви, то, к чему мы должны относиться трепетно как к дару благодати Божией...

Но церковь – это ведь и институция, структуры иерархические, административные и так далее. Нет ли здесь противоречия с тем, о чем Вы говорите?

Церковь – это прежде всего люди, призванные и ответившие на призыв в меру своих сил (и тут тоже нет шаблона силы у людей очень различны; то, что один человек может осуществить в своей жизни только к концу ее, для другого – исходная позиция). Повторим, Церковь – это искупленный народ, люди, а не объективированные структуры, учреждения. У меня всегда было ощущение, что любые человеческие учреждения в Церкви – они все-таки такие же, как в социуме: объективные, человеческие. Это не означает, что в них сплошной мрак, но – смешение добра и зла, света и тьмы. Так, как в «мире сем». Церковь существует в «мире сем» и потому неизбежно пользуется институциями, учреждениями. Надо иметь в виду еще и то, что в историческом существовании накопились какие-то традиции, где много хороших вещей, но много и плохих. Мы же этот исторический воз везем, а коли везем, то постоянно актуализируем, воспроизводим, оживляем или, что хуже, – гальванизируем нечто, что можно не уничтожать, нет, но спокойно сдать в архив, в память...

Итак, первое. Церковь – это не здание церковное, не храм только. Храм, хоромина, красивый дом становится Церковью тогда, когда в нем собираются живые Божьи люди.

Второе: пока Церковь в истории, в «мире сем», – будут учреждения, установления, структуры. Но, и это важно, они могут быть организованы очень по-разному. Мы часто удивляемся прекрасной католической организации, и мы не должны относиться к ней ни завистливо, ни отчужденно: хорошее Должно признать хорошим. Попытки отрицать все подряд только потому, что оно католическое, – смешны.

Но вот когда какие-то формы, приспособленные для жизни в «мире сем», догматизируются, фетишизируются это беда. И это проблема не только католическая, но и наша.

В обыденном сознании часто Церковь – это работающий в Церкви человек. Возникает вопрос о священстве в Церкви. На Ваш взгляд, в чем смысл священства?

Серьезнейшая проблема. Сейчас практическая деятельность, священство – профессия, нельзя это отрицать. И вопрос не случайно у многих возникает: почему вдруг священник за служение Богу получает деньги? Отвечать на него крайне трудно. Да, можно сказать, что священство и профессиональная деятельность, кроме прочего. Но почему это стало профессиональной деятельностью? Нормально ли такое положение? Мы сталкиваемся с непроясненностью самого новозаветного сознания в вопросе о священстве, будь то священство Христа или иератическое священство. Мы все время опираемся на ветхозаветные образы, как на более понятные и близкие. Можно проследить, как эти образы все больше и больше завладевали церковной практикой и проходили в каноны. Неслучайно почти забыто новозаветное по духу учение о священстве народа Божия, даже упоминание о нем многих настораживает как протестантская ересь.

О священстве Христа довольно много сказано в Послании к евреям, но и там нельзя не заметить опору на ветхозаветные представления о священстве, ибо апостол обращается к народу, который тысячи лет жил внутри этих представлений, говорит на его языке. Может, поэтому Послание к евреям стоит несколько особняком в Новом Завете.

Вы говорите о ветхозаветном понимании священства как жречества? И это – общерелигиозное, универсально религиозное понимание, оно же и языческое, да?

Да, не случайно мы и употребляем именно слово «священник» – по-гречески «иеревс», то есть «жрец» то есть «профессионал».

Ведь когда читаешь в канонах о том, что иерархических лиц за тяжкий грех лишают священства, но не отлучают от Церкви, а мирянин за тот же грех отлучается, то впору только руками развести. Абсолютно языческий принцип, прямо противоречащий духу Нового Завета. Потому так трудно говорить людям о Церкви, как о святом, «освященном» как сказано в 1-м Послании апостола Петра, народе, приобщенном к благодати Божией, к дару.

Церковь – это ни в коем случае не только те, кто получает в храме зарплату, имеет особую профессиональную подготовку и т.д. И даже не только те, кто действительно призван к служению Церкви, то есть те, кто служат народу Божьему, людям, несущим в себе другие дары Духа, но нуждающимся в каком-то попечении о себе, в управлении. Среди даров Духа есть и дар управления, но он никогда не ставился и не должен ставиться на первое место, что, увы, случается в церковной практике.

Я не говорю уже о том, насколько соответствуют избранию Божию те рукоположения, которые происходят у нас сегодня. В семинарии в конце учебного года массовым порядком, оргнабором рукополагают выпускников. У меня всегда было ощущение, что это вроде протестантской инстолации [в протестантских конфессиях – «возведение в должность», в отличие от принятого в Православии церковного Таинства рукоположения. – Прим. ред.], а не осознанное выявление Божьего избрания данного человека на служение, чем по существу должно являться рукоположение.

Церковь – это люди в Церкви. Но люди есть и вне Церкви, последние в подавляющем большинстве. Сам же антропологический тип современного человека так или иначе сформирован христианской эрой. Христианство вытеснено в подсознание, но абсолютное большинство «подсознательных христиан», нецерковных людей имеют в жизни опыт (пусть фрагментарный) прорыва к чему-то подлинному – к любви, бескорыстию, жертвенности, то есть, по существу, к тому, что «не от мира сего», но от «мира Божьего», от Церкви. А параллельно известны слова преподобного Серафима Саровского, что все доброе, но не во имя Христа совершенное, ценности не имеет. Как это совместить?

Я хотел бы начать со слов преподобного Серафима. Мне кажется, что здесь очередной пример непонимания того что хотел сказать святой. Не говоря уже о том, что нужно быть очень осторожным с буквальностью, с буквой его высказываний: почти ни одной буквы, им написанной, у нас нет. Но есть некий духовный образ Серафима Саровского, который позволяет нам думать, что творение добра во имя Христово – это не просто рациональная установка, декларация: «Вот, я во имя Христа делаю то-то и то-то!» И даже не просто отражение ментальности. Что значит – творить добро во имя Христа? Наверное, это и есть стяжание Духа Святого, благодати. Быть, служить, что-то делать во имя Христа – это значит делать от Христова Духа, Христовой силой, даже если она самим делателем не названа, для себя не осознана. Или осознана неправильно, неадекватно, неточно.

«Христиане без Христа» – страшная проблема, мучительная вещь, особенно для России, где люди, часто на словах отталкивающиеся от Христа и Церкви, на деле исходят из ориентиров, заданных христианством.

Когда добро совершается действительно во имя Христа, пусть это не названо так, то это будет реальное добро, принятое Богом. Но когда человек, пусть даже он обложится всеми книгами и знаками, всеми крестами и панагиями, но при этом не во имя Христа, не от духа Божьего, а в лучшем случае от идеологии, от ума будет делать добро, не прилагая к тому свое сердце, то мы знаем, что говорит Писание: «Устами своими чтут Меня, а сердце их далеко отстоит от Меня» (см. Ис 29:13; Мф 15:8; Мк 7:6), «Не всякий, говорящий Мне: "Господи, Господи!" войдет в Царство Небесное» (Мф 7:21). Слишком важные слова, чтобы не заметить их.

Церковь не дает внешних гарантий, она поддерживает, питает, открывает возможности, и поэтому надо быть церковным человеком. И в наше время как никогда. Но эта церковность не должна сводиться к атрибутике, к внешнему ряду, набору правил, пусть самых-самых святых.

На практике «церковные», люди часто взирают на «нецерковных» несколько свысока: мы пришли в Церковь, а вы нет…

Вспоминаются слова пророка: «Мои мысли – говорит Господь, – не ваши мысли» (Ис 55:8). Действительно существует этот комплекс подозрения, укоризны, собственного превосходства по отношению к тем «нецерковным», кого мы не имеем права ни подозревать, ни укорять. Все наоборот: им меньше дано, а они делают чаще не меньше, а больше, чем мы.

За нецерковных людей всегда должно быть внутреннее беспокойство, потому что, не будучи поддержанными, они могут упасть и не знать об этом, не знают опасностей. И совсем небезразлично, что менталитет, мысли человека не поддерживают добрых порывов его души, благодатных ответов его души Богу, подавляют эти отклики ложными представлениями, идеями и т.д. В нашу эпоху человек очень часто неадекватно себя осознает, он часто лучше, чем то, что он исповедует, думает, о чем говорит и даже делает.

Церковные учреждения – это «стены и башни», нечто взятое из мира, средства. А Бог действует не только там, где «стены и башни», где священство, но и вне всего этого. Тогда зачем Церковь?

Это вопрос об открытости или закрытости, то есть вопрос веры. Веры не как идеологии, а веры как духа. Человек духовен, следовательно, можно говорить о Церкви как о Граде Божьем, но границы этого Града никогда не объективированы, то есть не даны как предмет. Даже внутри канонических границ есть явно мертвые зоны, а вне их есть безусловно живые. Мы никогда не можем быть уверены даже в том, что, скажем, в алтаре воцерковленность обитателей выше, чем в притворе. Есть случаи, когда в притворе люди церковнее, святее, чем в алтаре.

Границы мира Божьего есть границы Церкви. Все определяется открытостью и верой. Чем более человек «открыт», чем более «расширено его сердце», говоря словами апостола Павла из 2-го Послания к коринфянам, чем более оно вмешает, тем больше благодати живет в нем.

И все дело в том, как «открыть». Благодать – это сила, которая не может насиловать. Для Бога это такая же проблема, как для нас: «войти дверью, а не перелазить инуде» (Ин 10:1), ибо здесь в основе – общение, встреча и общение. Мы входим в самую глубь экзистенциальных категории, которые собственно и раскрыли нам сейчас христианство в таких понятиях – необъективированных, не отстраненных от нас лично.

Церковь – это встреча и общение, общение с Богом, общение с людьми, общение с тварным Божьим миром. Общение есть дух, плод духа, благодати.

Но этого, а вернее, такого общения, кажется, недостаточно даже и в церковной ограде?

Таков горький плод оскудения веры и любви... Оскудения любви и веры внутри тела веры, тела любви, внутри реальной Церкви...

Значит, Церковь и «церковь» могут не совпадать? Человек с жаждой веры, в поиске истины, приходя в Церковь, неизбежно попадает и в «церковь» тоже, т.е. в определенную конфессию, юрисдикцию, среди которых есть и Православие. Что для Вас значит Православие?

Я думаю, Православие не есть только каноническая, конфессиональная, юрисдикционная категория. Мне кажется, есть православие – с маленькой буквы – византийско-российская традиция, великая – да, но и частная тоже. И есть Православие с большой буквы – тождественное Христианству, тоже с большой. Это Православие, его свет я могу находить и у католиков, и у протестантов, не только у нас. Православие везде, где есть Дух Божий, Дух Христов, везде, где что-то делается во имя Христово, в том смысле, о котором мы говорили выше. Я верю в Церковь, глубоко переживаю то, что в Символе Веры есть именно вера в Церковь, то есть призыв к пониманию Церкви – не объективированному, не предметному, потому что в предмет верить не надо, да и невозможно.

Я верю, что Дух Божий действует везде, где есть Церковь, так понимаемая. Да, мы знаем, что живем в «мире сем», что это всегда конфликт с «миром сим», даже если «мир сей», выступает в личинах и одеждах церковных и как бы от имени Церкви. Но если мы пытаемся действовать по воле Божьей если Бог за нас, то кто против нас? Здесь и Крест, и Воскресение. И то, и другое. Еще – Преображение.

Нужно призывать людей в Церковь, и это осмысленнее всего делать, призывая людей в Православную Церковь, потому что эта Церковь, эта традиция обладает огромными потенциальными возможностями. Да, мы православные на какую-то сотую долю. Да, мы не реализуем и тысячную долю Православия в жизни. Но об этом можно говорить, это можно преодолевать. Когда мы встречаемся с искажениями, мы должны, мы обязаны сказать об этом вслух. Пусть искажения с 1000-летней историей. А искажения есть везде, их не могло не быть: почти нет ни одной области церковной практики, которая не подверглась бы какой-нибудь эрозии. И не надо идеализировать ни соборы, ни богослужение... Мы должны различать духи, это церковное дело.

Ни для кого не секрет, что 70-летняя разрушительная деятельность власти как извне, так и изнутри Русской православной церкви дала обильные плоды, скажем так, нестроений в церковной ограде.

Нужно быть честными. Всегда. Нашу общину Владимирского собора иногда критикуют за то, что у себя в храме мы в оглашении уже говорим о недостатках церковных, о нестроениях. Но я верю, мы не имеем права скрывать правду. Давайте думать, о том, чтобы эта правда была такой правдой, о которой не стыдно говорить. А сегодня людей нужно готовить так, чтобы, войдя в Церковь и встретившись с ханжеством, цинизмом, равнодушием, стяжательством, не знаю еще с чем, люди знали бы что делать и отвечали бы на это по-христиански: не только не соблазнялись сами, не уходили разочарованными, но могли ответить на это, могли служить целительным началом, проводником благодати в Церкви. Это необходимо делать, мы знаем, что даже очень плохие люди могут в Церкви меняться к лучшему – очень быстро. Создай им для этого условия, вот здесь, в этой видимой границе Церкви, в храмах, и этот процесс тогда идет успешнее, быстрее чем где бы то ни было. Человеку неверующему или верующему только индивидуалистически, вне общения, значительно труднее достигнуть того, что верующий может достигнуть в Церкви. Благодать Божия действует в Церкви необыкновенным, чудесным образом...

Источником благодатной силы, Духа Святого является Евхаристия, таинства... Что есть таинства для Церкви?

Таинства – это то, что делает Бог, но делает через нас, делает в Церкви, которая – Богочеловеческий организм. Таинственная жизнь – это некая Глубина жизни, и таинства ведут нас в эту Глубину, в этом их смысл, сила и действие. Но они могут и не приводить к этому. Святые отцы предупреждают нас... Св. Тихон Задонский: «Ты можешь и причащаться постоянно, и не спасаться. Можешь быть крещеным, а вода останется водой», не став купелью возрождения. Или Симеон Новый Богослов – он говорил, что «можно причаститься простого хлеба и простого вина».

Мы не любим об этих текстах вспоминать, у нас есть страх разрушить магический ореол, миф о том, что таинство действенно само по себе, «ex opera operato», только потому, что оно правильно совершено по чину, правильно поставленным священником и так далее... Хотя мы знаем, что таинство совершает Бог, а не священник... Бог – в Церкви ради Церкви как Божьего мира.

И здесь опять надо говорить об общении в Церкви, где рождаются качественно новые связи между людьми, которых вне Церкви быть не может. Так рождается из общения – община, что не тождественно приходу, общности друзей, близких, родных по плоти и т.д. Община – новое благодатное качество общения. И община не может быть полной, если в ней не совершаются все таинства. Древняя Церковь первых веков христианства обладала удивительной интуицией, опытом того, что каждая община призвана являть полноту Церкви. На 10-20 христиан был епископ. Общины рождаются и они тоже, стремятся к полноте, как и личности, общину составляющие.

А что есть личность, в церковном, христианском понимании?

Личность – это то, что рождается свыше от Воды и Духа. Когда говорится: «должно вам родиться свыше» и при этом говорится, что «не по плоти и крови», то что же рождается? Личность.

Личность, в Вашем понимании, отличается от индивидуальности?

Индивидуальные черты есть у каждого человека, просто потому, что он родился от этой матери и этого отца, воспитывался в этом обществе, в определенной среде и т.д. Индивидуальность – как бы характер человека, в философском смысле слова, не в обыденном и даже не только в психологическом.

Личность же – то, что рождается от Воды и Духа, когда человек умирает для греха и начинает жить для Бога, когда в нем оживает его совесть и он становится «открытым» в какую-то особую меру... «будьте как дети» – как раз таким образом.

Крещение не есть просто чин, обряд. Крещение есть таинство и если и выражается – в нормальных случаях – в нормальном адекватном обряде, тем не менее этим обрядом не исчерпывается.

Церковь признает и крещение кровью, без водного крещения. И люди, не крещеные водным крещением, но крещеные кровью в мучениях за Христа, вписаны в святцы, на их мощах служится литургия...

Почему мы у себя в храме не боимся, что оглашаемые у нас долго оглашаются, не боимся их смерти, не боимся оглашать детей на протяжении многих лет? И древняя церковь не боялась, потому что всегда была вера, основанная на опыте, что подлинное Крещение совершается по мер причастности человека ко Христу. Это – особая отданность себя Христу.

В наши дни открываются монастыри, закрытые властями в 20-е годы и позже. Ваша точка зрения на роль монашества в Церкви?

Монашество за полторы тысячи лет своего существования заработало себе огромный и неоспоримый авторитет. Но нельзя забывать: оно возникло в определенную историческую эпоху, в константиновскую эпоху и на всем протяжении ее было духовным авангардом Церкви. Эта эпоха кончилась в XX веке. Сегодня есть монахи, среди них есть святые и будут еще, может быть, не одно столетие. Но монашество – это форма иночества, одна из форм, исторически обусловленная...

В таком случае поясните, пожалуйста, разницу между понятиями «монах» и «инок».

Инок – «иной», монах – «mono» – «один», то есть индивидуалистическая мистика и личный подвиг. Так вот, мне кажется, что иночество, которое будет всегда (потому что всегда будут люди, взыскующие иного пути, более самоотверженного, чем общепринятый), сегодня должно быть совершенно иначе, чем прежде, соотнесено с полуязыческим, постхристианским миром, перенесшим XX век. В постконстантиновскую эпоху, а она началась, неимоверно возросла наша ответственность за то, что происходит в мире, за всех людей в мире. И наивно полагать, что можно сделать вид, что ничего не произошло и что можно вернуться в дореволюционную эпоху. Можно восстановить дом Романовых, но нельзя вернуть, возобновить ушедшую эпоху. Потому что люди уже совсем не те и никогда не станут теми, что были сто лет назад.

И последний вопрос. Церковь и культура – каковы, на Ваш взгляд, возможности их взаимоотношения?

Очень важно, думаю, услышать слова, прозвучавшие еще в начале века – о необходимости воцерковления всей жизни. Христианство не есть только религия. Это вся жизнь. И надо учиться жить христианами, в христианском духе, где бы мы ни были и что бы ни делали, что бы с нами ни происходило.

В профессиональной деятельности, в храме и вне храма, на улице, с врагами и друзьями. Важно иметь неразорванную жизнь, тогда она станет и культурной, и творческой тогда культура – для христианина – станет не только сферой его профессиональной деятельности, но будет частью и плодом его духовной жизни.

Мне всегда казалось, что человек в христианстве становится – не очень удачное слово, но пусть – гениальным... Любой человек... даже если он очень слабых способностей. Но у него появляется что-то такое, иное, что делает его гениальным. Да гений это и не универсал, не гений вообще. Но это человек, который может прорваться за рамки этого мира, его законов, его детерминизма и обрести свободу... И нечто принести сюда, в этот мир. В одном из патериков читал замечательную повесть об одном монастырском поваре, который в видении, во сне оказался в Раю, испытал невероятную, неотмирную радость пребывания с Богом в Его саду... а когда проснулся, в руках у него было яблоко... оттуда, из Рая...

Церковь раскрывает человеку полноту его жизни, как Жизни вечной, которая начинается уже здесь, но укоренена в Вечности и ведет к Вечности.

Континент. 1992. №73 (№3).

Текст подготовил Сергей Юров.

 

Беседа с молодежью о христианском браке

О. Георгий. Братья и сестры, есть вещи, о которых в обществе не говорят... И так было всегда, хотя это сейчас пытаются объявить чем-то ханжеским, устаревшим – обо всем, мол, теперь можно говорить. Но это неправда. Не обо всем и не со всеми можно говорить. Вот с вами, здесь, при более-менее однородном составе можно говорить о многих вещах. Вы люди верующие и взрослые, хотя и называетесь «молодежной группой». Надо еще иметь в виду, кто говорит об этих вещах. Мне приходилось участвовать в таких беседах, читать лекции на темы «Позволительно ли человеку разводиться» или «Что такое разврат духа, души и тела». Было важно, что речь шла не только о телесном разврате, но и о духовном, и о душевном. Когда-то приходилось мне на эту тему выступать и на телевидении, еще с Листьевым, но это было крайне не удачно; он там сделал очень плохую вещь, перевернув все с ног на голову, т.е. совершенно неадекватно отразив то, что было на встрече, когда шла запись. То, что потом выпустили в эфир, было прямо наоборот, все то же самое, но только наоборот. Поэтому я зарекся на телевидение приходить, если не буду знать, что пойдет в эфир. Жалко, что это был все-таки Листьев. Я не думал, что так все произойдет. Но он ведь тоже был не ангел. Очень жаль, что приходится добавлять «был». Как-то в одной из передач он беседовал с сексопатологом с этакими жуткими баками... Как же называлась передача. «О наслаждении»! Да, вот именно так восклицал этот несчастный сексопатолог; он делился своим богатым опытом и жаловался только на одно – что «у нас не хватает культуры измены».

Реплика из зала. Изменять нужно по-культурному...

Да-да, это было очень «здорово», конечно. Так вот, я это вам рассказываю как пример того, что вы часто можете видеть учителей, которые на самом деле – лжеучителя. Особенно в этой области. Впрочем, такие же лжеучителя очень часто выступают от имени Востока. И это не обязательно какой-нибудь тантризм, есть и более мягкие формы. Вообще для наших современников это почти всегда фактически уход в разврат. Вот, очень много сейчас секс-гуру, не только Раджниш. Его так красиво назвали – секс-гуру. И он действительно в этом плане выдающаяся личность. Думаю, не все из вас знают Раджниша, но кто-то, наверное, знает. Кто-нибудь читал Раджниша? Три человека всего? (Смех в зале.)

Вопрос. Что он еще написал?

О. Георгий. Раджниш много чего написал. Он учил людей жить радуясь. Правда, иногда это у него проходило не просто через секс, а через какие-то садомазохистские штуки. В Дании я видел фильм о нем, где его ученики избивали друг друга до полусмерти...

Из зала. Радуясь?

О. Георгий. Да, радуясь. Когда человек входит в экстаз, он готов и делать что угодно, и терпеть что угодно. Такие люди есть. Правда, это на грани психопатологии или какого-то извращения, но такие люди есть, и самое главное их все больше и больше. Вы это прекрасно знаете. И по телевидению об этом постоянно что-то показывается и говорится, и в газетах об этом постоянно что-то пишется: вот там такое-то Убийство, такое-то зверство, расчленение человека на части... Я не буду пересказывать, вы все это лучше меня знаете. Важно то, что люди готовы на любое зверство, на любые штуки ради получения при этом удовольствия, как известно, в первую очередь сексуального. Об этом не всегда говорят открыто, но взрослые люди, а значит и все вы, это прекрасно понимают. Это стоит между строк. Да, часто это связано и с шизофренией, и еще с какими-то вещами, как большинство извращений. Это почти всегда психическая недостаточность, но очень важна и обратная связь. Когда человек что-то не то делает в области секса, это действительно ведет его к повреждению душевному. И духовному – добавим мы с вами. Об этом говорят еще в сто раз реже. То, что человек может оказаться в психиатрической больнице, более-менее очевидно. Любой из вас, кому по каким-то причинам приходилось сталкиваться с такими больницами, прекрасно знает, что значит там этот сексуальный элемент. Я не буду входить в медицинские термины, хотя здесь есть еще и специальная терминология. Это было бы слишком много для одной беседы. Но самое важное не то, что человек просто с ума сходит, что он повреждается, что в нем рождаются какие-то вещи, которые его раздваивают. Вы сами понимаете, что надо немножко быть не в себе, чтобы получать удовольствие от мучений другого человека, от насилия над другим человеком, от убийства, от всякого рода расчленения – мол, все нужно увидеть изнутри по частям. Но я хотел бы сделать акцент на том, что в этих случаях человек повреждается в первую очередь духовно.

Впрочем, как это ни странно, иногда об этом заговаривают даже психологи. Недавно по телевизору я уловил один такой мотив, правда, прозвучавший очень неуклюже, как это бывает у психологов, даже если они говорят что-то более-менее приемлемое. Было сказано, что даже простая сексуальная связь вне брака рождает пустоту в душе, особенно у мужчин, но это сейчас неважно. Такую пустоту, которая остается в душе очень долго, ввергая человека в депрессию. Это по меньшей мере душевный симптом, не только психологический, но немножко и психический. Человек, даже вполне респектабельный, вполне успешный во всем, в том числе и в так называемой любви, в этих случаях очень многое теряет, он теряет себя. Человек готов вступить в эти сексуальные связи, в брачные отношения с кем-то, и он хочет это делать ради того, чтобы реализоваться, как-то себя раскрыть, найти возможность объединиться. У человека есть совершенно неизбывная потребность быть в единстве с кем-то. И к слову говоря, вот тут и происходит сбив, и отсюда обвал. А вот эта потребность единения, как вы знаете, основана как раз на любви. Все христианство можно было бы описать с этих позиций. Самое главное в христианстве – это любовь, потому что Бог есть Любовь и Единение. Преодолеть «ненавистную рознь мира сего» – помните эти слова преподобного Сергия Радонежского? – можно только тогда, когда в тебе есть любовь. И чем больше любви, тем больше единение.

Но люди, всю жизнь стремясь к такому духовному коммунизму, постоянно наталкиваются на проблемы и на неудачи. Вы хорошо знаете, единственная эпоха, которая была полностью удачной в этой области, – это эпоха апостольского времени, это I век. И всё. Потом это было только эпизодически, фрагментарно. Если бы этого совсем не было, то и христианства давно бы не было. Если бы не было единения, не было любви, то ничего бы не было. Церкви бы не было. Были бы одни руины церковных стен в нас и вокруг нас.

Вот это я тоже хотел бы вам сразу сказать. Здесь как раз те вещи, о которых стоит думать христианину, именно христианину, потому что христианство не позволяет себе смотреть на человека дуалистически, разрывая, противопоставляя, сталкивая друг с другом тело (или плоть) и дух. В монашеской традиции иногда этот разрыв был, но под влиянием язычества. Язычество действительно сильно влияло на монашескую традицию всегда, с самого начала его возникновения и тем более в период упадка. И эти вещи очень серьезны. Христианство не противопоставляет, не сталкивает плоть и дух, а может говорить и говорит и о Святом Духе, и о духе нечистом, и о плоти святой, чему подтверждение – мощи, и о плоти, которая является атрибутом и символом лежащего во зле мира сего, если люди живут «по плоти».

Когда мы хотим сказать, что человек мирской, не духовный, что мы о нем говорим? Есть много форм выражения некрасивых, но я не буду о них говорить. Мы же говорим, что он живет «по плоти». Однажды был у меня повод подробно говорить об этом в проповеди, говорить о разнице жизни «во плоти», что христианство вполне признает, так что, более того, плохо относится к развоплошению, к борьбе против плоти, к уничижению и уничтожению плоти, и жизни «по плоти», т.е. по законам мира сего. А вы знаете, сказано: «Не любите мира, ни того, что в мире... ибо то, что в мире, есть похоть плоти, похоть очей и гордость житейская» (1 Ин 2:16). И, к слову говоря, это вещи все совершенно единые. Не нужно думать, что где-то отдельно существует похоть плоти, где-то отдельно похоть очей – хочу, хочу, хочу... как сейчас в рекламах, а где-то отдельно – гордость житейская.

A.M. Копировский. «Гордость житейская» в переводе еп. Кассиана – тщеславие, богатство; буквально «гордость житейская» – это радость от собственного богатства.

О. Георгий. Да, но это в том числе. Здесь на самом деле всё вместе, очевидный комплекс, просто с трех сторон описывается одно и то же. В Писании говорится, что «дружба с миром есть вражда против Бога» (Иак 4:4). Прямо говорится, совершенно однозначно. Потому что то, что в мире, есть то-то и то-то: похоть.

Я хотел бы вам напомнить еще одну деталь, которую многие из вас помнят, а может быть, даже и нет. Когда появляется «вожделение»? Помните в Библии? Скажите, кто сразу вспомнит, где первый раз встречается это слово?

Из зала. При грехопадении.

О. Георгий. Да, совершенно верно. В процессе грехопадения, когда Ева впервые увидела древо познания добра и зла вожделенным, приятным для глаз, и приятным для пищи, но главное – вожделенным. Вообще говоря, «приятно для глаз» может быть и независимо от грехопадения. Есть некие качества гармонии и красоты: когда человек видит что-то красивым, то это привлекательно, это приятно для глаз. И к слову, сам человек обладает качеством красоты и должен обладать им. Человек должен быть красив. Всякий человек. Только не забудьте, что красота и доброта – это две стороны одной медали. Если человек хочет быть красивым, но это делается за счет доброты, он никогда красив не будет. Даже если он природно красив, просто по генам. Есть такие нюансы в выражении глаз, лица. Вы знаете, что даже природно красивые черты могут стать отвратительными, а природно не очень гармоничные и не очень красивые становятся симпатичными, привлекательными. И это зависит от одной вещи – есть ли эта гармония красоты и доброты в человеке. Я это говорю вот почему. С нашей темой, как вы понимаете, связаны понятия красоты, привлекательности, симпатии, единения, какого-то притяжения. Если люди симпатизируют друг другу, они действительно хотят быть в единстве: в единстве духовном, в единстве душевном, а нередко, и не только среди молодых, это вырастает в какие-то формы желания единения и по плоти, телесно.

Наверное, основное, что нужно было сказать вначале, прежде чем вы зададите свои вопросы, я уже сказал. Мне сразу хотелось как бы дать тон, напомнить вам какие-то важные вещи из опыта христианской жизни и из современной жизни вообще.

Итак, бойтесь более всего лжеучителей, потому что они действительно приведут вас к погибели. Эта погибель в наше время, как вы понимаете, раскрывается очень однозначно, она настолько конкретна, что «дальше ехать некуда». Такого никогда в истории не бывало! Какие-то непорядки, преступления, смертные грехи, убийства, насилия, какие-то психические завихрения были всегда, но чтобы это было настолько Цинично, открыто и столь массово – такого не было никогда.

Более того, поныне есть, так сказать, агрессия сексуальной революции Современная сексуальная революция проявила себя как нечто совершенно не связанное с любовью. Любовь здесь воспринимается только одним образом. Любовь проявила себя в сексуальной революции как нечто где нет любви, где есть лишь стремление к наслаждению за счет другого. Да, существует и такой «вампиризм». Отсюда – колоссальная сила агрессии, так что люди должны подчиняться «законам» сексуальной революции. Например, когда кто-нибудь лишь пикнет что-то против гомосексуализма, ему тут же говорят: «Да ты что – не современный человек?» И попробуй еще раз пикни. Забивают сразу. При этом все прекрасно понимают, что развращают другого, и более того – насилуют его. Это вещи серьезные, и особо серьезны они именно потому, что они агрессивны и рвутся стать господствующими. Теперь всякого рода меньшинства, в том числе и сексуальные, хотят стать большинством. Идеологически это уже давно сказано. В газетах этих меньшинств подсчитывают, сколько человек в их лагере. И этот процент все время увеличивается. Скоро они действительно будут считать, что нормальные отношения между мужчиной и женщиной – это что-то такое допотопное и вообще дегенеративное. Увы, это так. Повторяю, для христианина это принципиально важно ощущать не только тогда, когда он думает о себе, но и когда вообще он что-то думает о людях, об их отношениях, в том числе и сексуальных, плотских.

Я хотел бы напомнить вам еще две вещи. В понятиях «тело» и «плоть» есть разница. Это совсем не одно и то же, когда мы говорим о плотских и о телесных отношениях, о потребностях тела и о потребностях плоти. Это вы должны понимать. В греческом языке есть два разных слова – «саркс» и «сома». Сома – вспомните соматические какие-то вещи, телесные, а саркс – плоть, т.е. живое тело. «И Слово стало плотию» – помните Евангелие? Не телом, вернее не только телом. Меня шокирует, когда я читаю лютеровский перевод Евангелия на немецкий язык. Там в этом месте стоит «фляйш». Сразу как будто попал в лавку мясную, где окорока и все такое... Слово Божие стало «фляйш», «мясом». Страшное дело! Это первое.

И второе. Нужно различать вещи, связанные с браком и семьей, не только в их связи с отношениями плотскими и телесными. Когда мы говорим о сексуальных вещах, это все-таки понимается вполне определенным образом, это то, что связано с полом человека, с реализацией и раскрытием его пола в семье. Другое дело, когда мы говорим о любви, в том числе и брачной, это не тождественно разговору о сексуальном. Я вам хотел бы об этом напомнить. И значит говорим о брачных и семейных отношениях, при всем том, что эти вещи очень близки, они пересекаются, обязательно пересекаются, это вещи разные.

Ну вот, я вижу, что вы достаточно внимательно слушаете и надеюсь, что вы понимаете все то, о чем идет речь, что вы с чем-то соотносите это в своих знаниях, в своем опыте. И теперь я хотел бы, чтобы вы задавали какие-то свои вопросы после моей общей беседы, общего слова. Важнее всего как вы ощущаете проблемы, как вы их видите, и что для вас горячее. Ведь говорить вообще на эти темы можно бесконечно. Это одна из огромных областей человеческой жизни: и традиции, и культуры, и духовности. Поэтому я сейчас прошу вас задавать любые вопросы – большие и маленькие, внешние и внутренние, идеалистические и практические, какие хотите. По возможности изъясняйтесь не высоким штилем, а попроще, поконкретней. Только давайте не уходить в вещи интересные, но, может быть, далекие от вашей жизни.

Теперь начнем разговор, и если почувствуем, что его не кончили и надо было бы продолжить, мы его продолжим, но только если у вас еще будут вопросы, проблемы и если действительно это будет нужно.

Вопрос. Батюшка, хорошо, если бы мы поговорили на тему выбора. Все мы находимся на пороге выбора невесты или супруга. В церкви очень много «синих чулков», подвижниц, которые «высыхают на корню». Жалко женщин. Хорошо бы мы поговорили на тему выбора спутника, это большая проблема.

О. Георгий. А в чем здесь проблема?

Вопрос. Общие принципы подхода.

О. Георгий. «Общие принципы подхода» даны нам в Писании, как вы знаете, где сказано: хочешь жениться – ищи жену, не хочешь – не ищи. Это очень важная вещь, друзья мои. Дело в том, что современный человек как-то очень странно устроен: какие-то очень простые вещи, которые испокон веков всем были известны и понятны, вдруг почему-то для людей перестали существовать. Люди теперь считают, что все на них должны бросаться, и не иначе. И вот когда будет, так сказать каждый день по десять предложений, тогда они, может быть, снизойдут и выберут. Ну поэтому с возрастом и «синеют», как бы приобретают определенные мизантропические черты. Мне кажется это очень важным. Тот, кто ищет, тот найдет. В Евангелии сказано: «Ищите, и найдете». О чем это сказано? (Смех в зале.) Обо всем, и в том числе о человеке, который хочет создать семью, считая, что он созрел для этого и действительно может нести за нее ответственность. Семья – это ответственность. Ну тогда дело только за человеком, которого бы он любил и который бы любил его. Любовь-то всегда взаимна, имейте это в виду. Любовь всегда взаимна, невзаимной любви не бывает. Другое дело, что бывает, когда в поисках взаимной любви людям приходится долго проводить свое одинокое житье-бытье. Иногда они находят ее только на небесах. Это вопрос другой. Но, тем не менее, это так, это закон жизни. Поэтому ищите, ищите. Вы понимаете, поведение человека, который хочет создать семью, и того, кто не хочет ее создавать, даже если он все же стремится получить какое-то мгновенное удовольствие, очень различается. Люди многое не понимают в отношениях друг с другом, но они многое чувствуют коркой или подкоркой, сердцем или не сердцем, или еще чем-то. Другое дело, что нужно смотреть. Выбор действительно очень часто бывает реальным выбором. И тут надо знать и учитывать рекомендации церкви.

Допустим, церковь рекомендует, чтобы создавались семьи людьми одной веры. И эта рекомендация очень серьезная. Вот вам это сейчас, может быть, труднее всего понять, потому что вы воспитаны на идее свободы любви, причем под этой свободой часто подразумевается полный хаос, полный произвол. «На того глаз положил, кто мне чем-то угодил» – и все. И какая разница, какой он там веры? Или вообще неверующий, или мусульманин... Да какая разница. Слюбится – стерпится. В наше время огромный процент случаев, когда такие браки не держатся. Они не скрепляются ничем. Год-другой проходит, первые страсти улеглись – и всё. И ничем не удержишь, тут невозможно сохранить семью. Люди расходятся, причем уже, естественно, с раной в душе. Или в семье начинаются совершенно фантастические вещи. По-моему даже в вашей молодежной группе была одна дама, которая, несмотря на все советы не спешить, вышла замуж за мусульманина, у которого был просто маленький гаремчик. Он говорил, что обязательно крестился бы, только боится своих родных, которые его непременно убьют. Ну, конечно, убьют! Это так понятно. Так вот, несмотря на все советы не спешить, она все же сделала по-своему. Наверное, там было просто желание выйти поскорее замуж, да за богатого. Думаю, что такие браки обречены. Было у нас несколько таких случаев, и два из них – очень серьезные.

Если вы действительно хотите выбирать, т.е. хотите ввести сюда какие-то критерии качества и какую-то основательность, на такие вещи надо обращать внимание. Другое дело, что из таких правил бывают исключения. Да, бывают. Здесь нельзя канон воспринимать как закон. Канон – потому и не просто закон, что он знает свои исключения. Но нужно десять раз подумать, прежде чем решить: твой случай – это исключительный случай, или все-таки обычный? Мы очень часто хотим ходить в исключительных, а на самом деле в исключительных не ходим, мы обычные люди, самые обыкновенные. И ничего исключительного нет. Вот, пожалуйста, обратите и на это внимание.

Итак, церковь даже канонически определяет, что брак должен заключаться между людьми одной веры. Да, могут быть исключения, особенно в странах, где православных фактически нет. Например, Финская церковь, которая живет в окружении инославных, инаковерующих. Конечно, здесь очень высок процент браков с неправославными. Но все-таки самые крепкие браки у тех, у которых есть духовное единство. Если человек часто не может даже с единомысленными и единодушными людьми находить общий язык, то как он найдет его с людьми неединомысленными, неединодушными? И вообще в жизни единодушие, единомыслие, единоверие имеют огромное значение.

В древности, и не только в древности, но и в старые времена, были еще и другие, как бы дополняющие вещи. Например, устанавливались всякого рода испытательные сроки, когда люди становились сперва женихом и невестой. Да, сначала обручались. От обручения до свадьбы мог быть испытательный срок, и не два дня, и не месяц. Это могло длиться годы, когда люди не имели брачных отношений, но уже были в какой-то степени в браке – обрученными друг другу. Еще можно было развестись, но это уже не просто так – взяли и разбежались. В Иудее для этого даже нужен был целый юридический процесс. Это все было. Далее, было нужно благословение родителей. Причем в церкви до революции действовало правило – если нет благословения родителей, то нельзя венчаться. Но сейчас, когда родители – часто атеисты или фактически не христиане, говорить об обязательном благословении очень трудно.

Я не хочу сказать, что нужно непременно возвращать старые порядки один к одному, но за этим ведь что-то стояло! Люди всегда хотели сделать брак более прочным, и поэтому жениху и невесте надо было лучше узнать друг друга и что-то узнать об этом браке от других – от родителей, от духовника и т.д.

Конечно, в нормальном случае в церкви до венчания должны были бы быть еще какие-то встречи. Для вас, христиан, это было бы очень важно. Когда люди становятся женихом и невестой, т.е. обрученными, после этого нужно было бы иметь ряд «огласительных» встреч, потому что вообще обручение – это то, что делает человека как бы «оглашаемым». На таинствоводстве мы с вами об этом говорили. Здесь полная аналогия: оглашенный – и верный, обрученный – и человек в браке. И вот, как оглашаемых мы учим довольно длительное время, точно так же учили обрученных в церкви, учили, естественно, не так, как в каких-то психологических консультациях, куда с большой охотой ходят новобрачные люди, чтобы их научили семейной жизни – и до зачатия детей, и особенно когда женщина становится беременной. Но учат там часто не тому...

Мне приходилось много раз видеть, как молодежь с какими-то проблемами начинает сталкиваться до брака, вне брака и в браке, в начале его или где-то через 10 лет после него. А иногда уже и не молодежь, и не через 10, а через 20-30 лет. Им советуют такое, что хоть стой, хоть падай, хоть беги, хоть кричи, а люди верят советам, наивно верят, сами ни в чем не разбираясь. Поэтому я и хотел вам об этом сказать, чтобы вы поняли, что дело не в форме, мол, обязательно иметь родительское благословение и обязательно иметь какое-то научение в церкви после обручения, а в том, какую функцию это все выполняло. Эта функция и ныне должна быть выполнена, пусть даже в каких-то совсем иных формах. Их надо искать, ибо современные формы еще не сложились. Старое разрушить-то разрушили, а ведь на это место ничего не поставили. Дыры зияют. Отсюда несчастливые браки.

Реплика. За руки подержались – и уже под венец!

О. Георгий. Нет, сейчас этого уже нигде нет. На самом же деле и раньше так не было. Это одна из тех дезинформации, которая отпугивает людей от традиционных ценностей, что достаточно вредно, потому что опять-таки – разрушать разрушает, а ничего не предлагает. Это и есть прямой вред.

A.M. Копировский. Дворцовый этикет: царевича Петра II, юного сына Петра, во время конной прогулки придворные намеренно на 10 минут оставили наедине с княжной, на которой очень хотели, чтобы он женился, и после этого он уже обязан был жениться.

Реплика. Женился?

A.M. Копировский. Он очень маленький был. (Смех в зале.)

О. Георгий. Это другая история. Здесь работал как бы обратный механизм. Просто человек знал, что это действие есть некий символ, знак. Совершенно неважно, что при этом человек делал 10 минут.

A.M. Копировский. Они отъехали просто от них – и все, специально, чтобы оставить их наедине.

О. Георгий. Да, были какие-то обязательные символы, нарушать которые никто не мог. Общество было традиционным. Иначе бы царевич повредил своей чести, а она в то время ценилась. Сейчас же люди плохо представляют себе, что такое честь – своя или чужая. И бесчестят себя, бесчестят и других, так, походя. А прежде этого не было.

Теперь, повторяю, не сложились какие-то новые формы, дополняющие ощущение человека «я люблю такого-то». Когда человек это говорит, то совершенно бывает непонятно, что он говорит, ни ему непонятно, ни, тем более, другому. Это может быть просто всплеск чувств, которые могут быть сегодня – к одному, а завтра – к другому, третьему. Даже за один день – сразу к десяти. А могут быть чем-то очень серьезным, глубоким, действительно нерасторжимым. В Евангелии говорится: «Что Бог сочетал, того человек да не разлучает» (Мф 19:6; Мк 10:9), т.е. есть вещи, которые восходят на Небеса, где Бог сочетает людей. Это, конечно, слова-символы, но за ними что-то важное стоит. Идеальный брак – тот, который заключен на Небесах. Только нельзя, увы, сказать, что все браки заключаются на Небесах, как пытались это утверждать до революции, мол, если ты венчан, то ты уже на Небесах заключил свой брак.

A.M. Копировский. Ты уже «заключен».

О. Георгий. Да, ты уже «заключен». Это было, конечно, ханжеством, это было трагедией для очень многих людей, хотя не для большинства, и не в одной только «Анне Карениной» это описано.

Вопрос. Что Вы имели в виду, когда говорили, что любовь всегда взаимна?

О. Георгий. Некоторую реальность жизни и некое качество любви. Или она есть, или ее нет. Если она есть, она всегда взаимна только потому, что она есть. Это некоторый опыт жизни. Это я к тому, что многие современные люди очень боятся любви, потому что их с детства испугали тем, что любовь всегда невзаимна.

Голос из зала. У меня всегда невзаимна.

О. Георгий. Значит, ты еще одной ногой где-то в детстве Тебе «повезло».

Вопрос. Есть ли опасность в этих всплесках чувств? Если есть, то какая? И как к этому относиться?

О. Георгий. Конечно, есть. Во всем есть опасность, что бы вы ни взяли. В любви тоже есть опасность. И во всплесках чувств есть опасность, потому что эти чувства могут оказаться в гордом одиночестве и поэтому тут же умереть. Когда чувства – только чувства, то это опасно потому, что они совсем непрочны, а иногда и просто иллюзорны. Человек сам себя уговаривает или «накручивает». Это вот такая псевдореальность, она опасна, она желаемое выдает за действительное и частичное – за целостное.

Вопрос. Что такое тогда неразделенная любовь и как с ней бороться? (Смех в зале.)

О. Георгий. Я же говорил, что многие современные люди с детства очень настроены на то, что любовь всегда неразделенная. Дело в том, что под любовью люди понимают вещи разные.

Вопрос. Что такое любовь? В Евангелии написано: «Бог есть Любовь». А у меня любви нет, я каждый вечер влюбляюсь. Мама говорит, что это увлечение, а сама я не знаю.

О. Георгий. Ничего, все нормально. Знаете, неразделенная любовь, как правило, – это то, что не созрело еще. Незрелая любовь всегда неразделенная, однобокая какая-то, обязательно зеленая.

Вопрос. А что значит незрелая любовь?

Из зала. Значит неготовая, кушать нельзя.

О. Георгий. Любовь – то, что стремится к качеству совершенства и целостности, полноты, к Небесам хотя и пронизывает все остальное. Так что когда этого нет, значит, нет.

И тогда очень часто возникают коллизии, человек считает, что он очень любит другого человека, а на самом деле это совсем не так. А в ответ ничего нет, более того, иногда бывает раздражение или даже ненависть. Очень часто люди при этом больше любят себя. Масса таких случаев, я не хочу перечислять, иначе это будет что-то теоретическое.

A.M. Копировский. Мне кажется, что в понятии неразделенной любви мы слишком часто держим перед собой образец типа Онегина и Татьяны – такой хрестоматийный пример. В действительности это ведь не так, конечно. Существуют не разные типы неразделенной любви, а разные типы разделения. Люди же как-то ориентируются пока на один: любовь разделена может быть так – соединяясь законным браком. Иного варианта нет. На самом деле может быть далеко не так. Настоящий идеал, евангельский, является в образе Христа, а не в образе Авраама и Сарры, которые производят прекрасное потомство, целый народ. Идеал именно в образе Спасителя. Хотя среди апостолов были и люди женатые. Но апостол Павел довольно дерзновенно говорит: «Хочу, чтобы все были, как я. Имеете право сестру жену с собой водить, как апостол Петр, но лучше будьте, как я» (см.: 1 Кор 7:7, 9:5, 7:26). Это же не значит, что он не любит, не понимает никого. Я, может быть, скажу даже несколько дерзновенную вещь, выдержит ли ее магнитофон, не знаю, но у женщин, которые служили Спасителю, как сказано, «имением своим», т.е. они приносили какие-то средства, могли быть все-таки к Нему чувства не только как к иконе. Он же не был иконой ближним. И Он этих женщин не держал на расстоянии, не отгонял их, и не только принимал от них пожертвования. Он же с ними разговаривал, они были близко, Он им доверял. Я думаю, об этом стоит задуматься, говоря о неразделенной любви.

О. Георгий. Я хотел бы еще добавить об апостоле Павле две важные вещи. Вы их знаете, но о них нужно сказать в связи с тем, что сейчас сказал Александр Михайлович. Во-первых, апостол Павел говорит: «Кому что дано» (1 Кор 7:17). Он четко понимает, что человек должен иметь достаточно смирения и дерзновения, чтобы просто испытать волю Божию «кому что дано». Есть люди, причем это значительно больший процент, чем принято считать, которые часто, выйдя замуж или женившись, чувствуют себя «не в своей тарелке» Они это сделали только потому, что так принято среди людей – вроде как бы неудобно не жениться. Ну не в монахи же, в конце концов, идти! И потом, конечно, мучаются всю жизнь от этого. Нужно знать, что есть разные призвания. И реализация человеком себя может быть очень разной. Монашество – это только одна из общепризнанных возможностей жизни человека вне брака. Еще может быть целибатный священник. На Западе все священники – целибаты. Ну и у нас есть отдельные... Это совершенно нормально. Но точно так же совершенно нормально быть в браке. Для кого-то жениться может быть грехом, а для кого-то не жениться – грех. Это одна сторона. И другая сторона – в браке люди имеют «скорби по плоти». Апостол Павел говорит, вы можете жениться, но «будете иметь скорби по плоти, а мне вас жаль» (1 Кор 7:28). Это действительно так. Брак – это отнюдь не только какие-то удовольствия и радости, даже счастливый брак, брак действительно по любви, но это еще и какие-то скорби, нести которые человек очень часто бывает не готов, совсем не готов. Он на это не настроен. Вот об этом тоже стоит думать. Если же человек самоотвержен, тогда это все же другая ситуация. Человек должен быть достаточно смирён, чтобы открылась воля Божия о нем.

Вопрос. Есть ли возможность вот так определить свой путь, пока не наделал ошибок?

О. Георгий. Очень трудно, но да.

Вопрос. Я поддерживаю вопрос. Я хотел бы сказать, что основной темой была сублимация (о.Георгий. Ну не обязательно сублимация, только сублимация), но ведь прежде чем вступить в брак, человек все равно живет один.

О. Георгий. Фактически я об этом говорил, только я не очень люблю эту фрейдовскую терминологию. Я говорил, что как может быть разврат духа, души и тела, точно так же и любовь. И все что касается отношений брачных и сексуальных, должно быть связано и с какими-то тонкостями души и духовными вещами. И если этого нет, то все развалится. Сублимация – это то же самое, это возвышение чувства любви, утонченность и возвышение, хотя не обязательно всегда «до третьего неба». Психологи сами с трудом до этого доходят, обычно они довольно приземленные люди, не очень чистой жизни. Но они, во всяком случае, говорят об этом возвышении, говорят о том, что сексуальная энергия в человеке может дать какой-то динамический фон, стать богатством жизни, одним из источников той силы, которая человеку так нужна в жизни. Вот на чем построено учение о сублимации. Человек может благодаря любви, в том числе и плотской любви, питать и поддерживать себя в творчестве, раскрывать себя в каких-то очень сложных и тонких отношениях и сторонах жизни, в том числе духовных. Вы думаете, что духовная жизнь никак не связана с плотью? Связана. И совсем не обязательно греховным образом. Совсем не обязательно!

У нас, к сожалению, массовая культура построена так, что она отслеживает только греховные ситуации. И у людей уже выработалась привычка считать, что если есть какие-то отношения между людьми, то это обязательно что-то такое нечистенькое и т.д. И показывают на примеры, как какие-то американские священники в какой-нибудь семинарии соблазнили столько-то мальчиков и т.д., и т.д. И это все муссируется по всему миру – такой мировой скандал. Просто сделали сенсацию, потому что средства массовой информации ничего приличного сами сказать еще не могут. А сублимация в общем-то – простейшая вещь. Человек прекрасно понимает, что если в нем есть любовь, если действительно человек вступает в брак по любви, то он на большом подъеме. И это подъем не только плоти, это подъем не только телесных чувств, но и основа для духовной жизни, для раскрытия духовной жизни. Это действительно богатство человека. Вот и все. Вот что такое сублимация.

Человек должен уметь раскрыться. Любовь – это другая сторона этой открытости. Люди часто ищут любви и при этом закрыты на все пуговицы. Сами себя душат и других готовы придушить. Поэтому и любви в них нет никакой. Почему оскудевает любовь? Потому что оскудевает вера, потому что человек закрыт, потому что нет доверия, нет дерзновения, ничего нет. Качество жизни потеряно. И если уж потеряны такие понятия, как честь человека, не только в узком смысле этого слова – «обесчестил» в смысле «соблазнил», а честь в широком смысле слова, если это потеряно в принципе, то что говорить вообще обо всем остальном? А честь – это еще наполовину языческая вещь, так же как храбрость, смелость, воинский долг и т.д.

Любовь – это очень тонкая вещь, ее нужно живо ощущать. Это чувство иногда связывается с чувством такта. И это то, чего людям, как правило, не хватает. Они либо делают вид, что ничего не видят, т.е. начинают лицемерить, либо так реагируют, что действительно «в сапогах влезли в душу и поехали». И вот то, что здесь нужно, это целомудрие, здесь нужен и такт, здесь нужно и максимальное проявление любви и веры в человека, даже если он где-то оступился. Вот это самое важное и самое трудное. И от этого никуда не денешься, ничего здесь другого не скажешь. И так каждый раз.

Вот ваша группа довольно маленькая, и действительно трудно это выдержать. Чем меньше группа, тем тяжелее, это совершенно справедливо. В большой группе легче и лучше, поэтому я за большие группы и на оглашении, и потом в общинах. Почему нужно 20-30 человек? С одной стороны, больше нельзя, но лучше бы и не меньше 10. Иначе такого рода проблемы начинают всех съедать. Слишком тяжело, не хватает такта, не хватает веры, не хватает целомудрия, в конце концов. А целомудрие – слово великое, оно говорит о целостности ума человека и о целостности духа человека. Целомудрие не просто целостность ума, мудрования, мысли, это не просто мудрость. В древности мудрость воспринималась как высшее обозначение духа, духовной жизни человека. Понимаете теперь, что такое целомудрие? И этого, конечно, у нас не хватает. Взрослым людям не хватает, опытным, священникам не хватает, которые просто обязаны хоть что-то об этом знать что-то такое являть. А что говорить про молодежь? Поэтому я все-таки рекомендовал бы вам решать эти вопросы с катехизатором или духовным отцом. С родителями у нас сегодня решить что-то трудно, к сожалению, в огромном большинстве случаев. Исключений я почти не знаю, увы... Даже если родители очень хорошие. Только не нужно здесь переходить границы, чтобы это не превратилось в доносительство, ябедничество или в двусмысленные вещи. Иногда человек поверяет другому какую-то свою тайну, и ее надо сохранить как тайну, даже если вы обращаетесь к кому-то за помощью и советом. Вот это тоже очень трудно. Надо всегда быть верным, верным тому, кто вам открылся или доверился. И это трудно, особенно если вы хотите человеку помочь и особенно если вы чувствуете, что у вас сил не хватает и вы хотите к кому-то обратиться. И все же верность должна оставаться верностью. Ни в коем случае нельзя открывать тайну. Как священник не может выдать тайну исповеди, точно так же и друг не имеет права выдать тайну своего друга. Дети не могут выдавать тайны родителей, а родители – тайны детей. Если про тайну исповеди мы еще что-то знаем, то ничего не понимаем в вещах, связанных с друзьями, родными, а это вещи совершенно одного порядка. Ты здесь затронул самый трудный и больной вопрос. И, к сожалению, сейчас я больше сказать не могу, потому что тогда придется разбирать конкретные вещи, а это уже трудно делать в большой аудитории.

Вопрос. Батюшка, вот Вы сказали, что нужно сохранять тайну родителей, а предположим, отец приходит пьяный и просит: «Матери не говори!» Мама приходит через день и спрашивает, пьяный он был или нет. Что же делать, как лавировать?

О. Георгий. Это вещи разные. Да, немного разные. Это, в общем-то говоря, не тайна отца. Он просит о чем-то не говорить только потому, что не хочет скандала, и больше ничего. Тут просто нельзя обещать, когда он просит не говорить, нельзя обещать, что не скажешь. Надо сказать: «А если мама спросит, то скажу». (Смех.) Только не надо говорить, что ты сам побежишь доносить. Здесь очень важно никогда не нарушать обещаний. Если пообещаешь не сказать, то тут уж не говори. Даже если ты случайно или из-за страха, что он тебе по голове даст, пообещал, даже если по слабости пообещал. Пообещал – выполни обещание. Но я бы вышел из положения таким образом – нашел бы возможность в какой-то полушутливой форме сказать: «Но если спросит – скажу». Почему в данном случае так нужно сделать? Всем известно, что такое пьянство. Известно, что покрытие этого греха означает погружение человека дальше в это болото. Это то же самое, если ему давать деньги, когда он просит: «Христа ради дай мне. Помоги мне, Христа ради». И человек часто, к слову говоря, пасует перед этим. Вот, вы видите в дрезину пьяного, который просит Христа ради, вы подходите и даете, потому что вроде бы нищим и просящим надо дать, и при этом совершенно не соображаете, что вы убиваете человека. Это то же самое, как если бы вы дали ему ногой по почкам. Это такого же рода вещи. И их надо различать. Мало ли кто что скажет, нужно знать, что означают слова. А с родителями это трудно. Правда, здесь есть еще одна сторона. Ну уж если такой дан конкретный пример, тут очень редко супруги могут реально помочь друг другу. На самом деле, что мама может сделать? Она может устроить скандал, может дать какие-то ультиматумы, и она ничем ему не помогает здесь. Хотя, может быть, ничего и не ухудшает. Она просто нагоняет на него страх. Но если есть уже некоторая тенденция человека, такая склонность к алкоголизму, или уже алкоголизм, то ничего этим не сделаешь, только все ухудшишь. Помощь должна быть, но она должна быть какой-то другой, вот какой – тут уже надо смотреть конкретно. Размышляйте, смотрите по последствиям, что вы делаете, отвечайте за то, что вы делаете и как вы делаете.

Вопрос. Как относиться к сексуальности в браке – как к необходимости или как к средству общения? (Смех.) Или как к средству получения удовольствия, или как к средству получения потомства?

О. Георгий. Понимаете, в нормальном браке сексуальность так или иначе всегда присутствует, в человеческом браке на земле. Она – средство единения. Уже как следствие единения могут быть дети, как плод любви. А к слову говоря, брачная любовь может быть целомудренной. На самом деле целомудрие не противоречит браку, деторождению и брачным отношениям. Сексуальность все-таки в первую очередь – это средство единения. Цель – единство духа. Да и по плоти тоже, это специфика брака. Есть другие пути единения. В Церкви тоже люди объединяются, но, конечно, не сексуальным образом. Когда сексуальным, то вы знаете, как в сектах называются такие грехи – свальный грех и т.д. А такие секты были, и не однажды в истории, не только священная проституция в языческих культах, но и в этаких полухристианских сектах.

Секс – достаточно мощное специфическое средство единения в браке, потому что пронизывает всего человека. Здесь Фрейд прав в том, что сексуальность – свойство всего человека. Деторождение – одно из следствий. Наслаждение – тоже одно из следствий.

Вопрос. Следует ли сексуальность считать необходимостью?

О. Георгий. Необходимостью – меньше всего. Но все-таки здесь есть элемент необходимости, здесь есть элемент инстинкта, да, здесь есть элемент животности. Поэтому некоторые люди очень не любят брачных отношений, крайне не выносят, потому что видят в этом прежде всего животные отношения, как в известном анекдоте: «Вот так же и у птичек». Человек легко отождествляется с животным. Есть нечто, что принадлежит ему просто как плотскому человеку, животному существу, живому существу, не духовному. Все эти инстинкты в человеке заложены. Они касаются, конечно, и брачных отношений. В огромной степени брачные отношения, сексуальные отношения, как известно, носят совершенно инстинктивный характер. Человеку кажется, что он себя во всем контролирует, на самом же деле он на 90 % себя не контролирует. Но все-таки на 90, не больше! Поэтому, когда человек говорит, что я себя не контролировал и потому наделал то-то и то-то, вы меня простите, это уже неправда. Да!

Все, что связано с сексом, а это очень существенно и хорошо, и плохо, ибо в этом всегда есть та самая безличностная нечеловеческая еще необходимость.

Вот Бердяев очень не любил деторождение, крайне не любил. Он очень не любил одного даже вида беременных женщин, потому что видел в этом как раз то, что делает человека животным механизмом, и больше ничем. Он считал, что когда говорят, что брачные отношения нужны лишь для деторождения, то это инструкция по животноводству, инструкция по размножению известных особей.

Да, здесь есть и что-то другое, поэтому я и сказал, что цель сексуальных отношений все-таки в единении. Другое дело, что человек этого единения вполне не достигает на земле никогда, даже в самых хороших брачных отношениях. Я сегодня уже вам говорил о том, что возникает пустота, когда человек вне брака имеет брачные отношения. Но повторяю, и в браке человек до конца единства еще не достигает. Он все равно не обретает того, чего ожидает от брака. Поэтому абсолютно счастливым не может быть ни один брак, кроме брака человека с Богом. Поэтому здесь нужно быть очень осторожным. Да, есть и необходимость, да, есть и удовольствие, да, есть и деторождение, да, есть всё-всё-всё, уж нельзя нам лицемерить, потому что сейчас такого лицемерия много, к сожалению, даже в церковной среде, необыкновенно много. Да, надо признать, что все это есть. Но во всем этом есть свои какие-то негативы, и потому главное, от чего это происходит, – все-таки человек, стремящийся к открытости и единению с другим человеком и через это – к самораскрытию. Это достойно человека. Это на самом деле духовный процесс. В.С Соловьев в статье «Смысл любви» очень хорошо писал о том чем отличается человек от животного, что у животного главное – как можно больше породить себе подобных, а у человека – как раз все преображающая любовь. Он действительно обретает высший смысл в любви, в этом единении. И вполне естественно, что возникает семья, вполне естественно, что покуда он воплощенный человек, то есть и деторождение, и все остальное. И слава Богу! Но оно все-таки отступает на второй план. Другое дело, что когда появляются дети, не само деторождение, а когда появляются дети, то, конечно, нельзя сказать о детях, что они второстепенны или вторичны в семье. Вот этого сказать нельзя.

7 апреля 1994 г.

Православная община 1997. № 41.

 

Слово на обручении

(Из проповедей во Владимирском соборе (июнь 1991 г.))

Дорогие братья и сестры! Венчание скоро станет у нас неотъемлемой частью литургии. Сегодня ко мне подходили еще желающие венчаться. Слава Богу, что не только по каноническому требованию, а по внутреннему велению жизни христиане находят друг друга, тем более в одном братстве. Сколько у нас уже было браков! Сколько их у нас прошло, начиная с Электроуглей! Это все были наши близкие – братья и сестры. Ну конечно, могут быть и другие варианты, и они будут. Кто-то уже имеет супругов-христиан, но еще не венчан. Я уверен, что будет созревать решение венчаться даже у тех, кто уже живет давно в браке, если вторая половина все-таки член Церкви. Как вы знаете, венчание в нашем храме совершается по древнему чину, и причастие новобрачных обязательно на литургии. Ну а неверующий человек, естественно, причащаться не может, как и венчаться, и вообще участвовать в таинствах. Поэтому у тех, у кого есть такие супруги, вы уж объясните им, что нужно для венчания.

Сегодня, слава Богу, Владимир и Анна-Лада обручаются. Когда будет венчание, мы пока еще сказать не можем. Вот, если Бог благословит, – 28 июля. К этому времени кончится Петров пост. Это будет через две недели после выхода новопросвещенных из так называемой «пустыни». Дай Бог, чтобы этот испытательный срок оказался для них спасительным и полезным.

Обручение – акт не формальный. Обручение – это то время, когда людей можно назвать женихом и невестой. Мы с вами это будем связывать и с другими вещами. Это духовный искус, так же как оглашение перед крещением, когда человек становится членом Церкви, но остается еще некрещеным. Это духовный искус, искус духовной внутренней работы, когда человеку что-то дается и что-то у него обязательно берется. То же самое и здесь. Что-то будет даваться жениху и невесте, и что-то новое будет от них ожидаться в их духовной жизни. Поэтому давайте сейчас все вместе единодушно молиться за них.

По уставу эту службу положено совершать в притворе, но в наших условиях это пока невозможно, так как иначе мы все окажемся под дождем. Поэтому мы совершаем ее здесь, у алтаря, с надеждой, что к алтарю, как положено по уставу, жених и невеста придут, как и вы все, 28 июля. А сейчас я прошу всех молиться, чтобы нынешнее обручение было во славу Божию, потому что, где есть единство, там – благословение Божие. Дай Бог, чтобы единство было подлинным, чтобы была готовность чем-то жертвовать, чтобы это была подлинная любовь и чтобы была подлинная вера друг в друга.

Владимир Соловьев в своей статье «Смысл любви» говорит о том, к чему призван человек и что получает он в браке. Вот первая ступень брака сегодня и будет открыта жениху и невесте. Будем молиться. [Далее следует чин обручения.]

Поздравляю вас! Это действительно первая ступень брака и действительно момент, когда вы уже совсем не чужие. Хотя вы и раньше были не чужими как члены Церкви, но сейчас вы особым образом стали близки и друг другу, и нам. Это большая, большая радость. Дай Бог, чтобы ничто, соединяемое Господом, никогда не было разрушено, чтобы никакие лишения, трудности (а их в жизни всегда много) не смогли бы разорвать самое важное – союз любви, который знаменуют эти кольца. Обручение прошло, и значит, вы теперь как бы окольцованы, связаны друг с другом. Вы теперь соединились, вы теперь уже живете друг для друга, пусть еще и не в полноте брачных отношений. Но тем не менее, уже многие, многие вещи у вас едины так, как это будет и в будущем. Поэтому примите друг друга, любите друг друга, помогайте друг другу проходить духовный и жизненный искус. Я надеюсь, что все будут молиться за вас особым образом до самого венчания. Спаси вас Бог!

Православная община. 1994. № 20.

 

Страх страху рознь: манифестация дьявола или сбережение любви?

(Беседа в редакции  журнала «Континент»)

Отец Георгий, Вы познакомились и со статьей Ю. Каграманова, и со статьей А. Кырлежева – нам очень хотелось бы услышать от Вас, как Вы расцениваете постановку в них вопроса о страхе Божием. Ведь за Вашими плечами большой пастырский опыт общения с самой разной приходской аудиторией, особенно молодежной, опыт долгой и плодотворной миссионерской работы, которая ведется в Вашем приходе. А без обращения к сфере такого опыта просто невозможно, как нам кажется, уяснить значимость для сегодняшней жизни и такого феномена, как страх Божий, – не только в плане личной духовной практики каждого, но и в более широком специальном контексте...

Обе статьи, на мой взгляд, очень содержательны, и я во многом согласен и с тем, и с другим автором. Так что для меня эти тексты как бы взаимно дополняют друг друга. Но в то же время у того, и другого – в том, как они видят и ставят проблему, – присутствует, как мне кажется, некая существенная односторонность, которая – при всех их столь, казалось бы, решительных несогласиях – парадоксально сближает, даже объединяет их.

В чем односторонность первой статьи? В том, что, при всей решительности инструментально-утилитарного подхода Ю. Каграманова к проблеме страха Божия как проблеме устрашения нынешнего неправедного общества, статья написана так, будто сам автор страха Божия никогда не испытывал, не переживал – такое остается впечатление. Не знаю, может быть это недостаток именно изложения, но сейчас вся статья – это сюжет на тему: «как спастись от соседа». Как спастись от соседа, который плох, потому что сосед всегда плох, все соседи плохи, потому что общество в кризисе, потому что падение нравов, потому что то-то и то-то... Бог нужен для того, чтобы запугать соседа...

Именно в этом и упрекает Ю. Каграманова А. Кырлежев...

Совершенно верно. Но у А. Кырлежева другая вещь – очень точно подмечая односторонность инструментального подхода к страху Божию в статье Ю. Каграманова. сам-то он тоже выступает с позиции человека, который страха Божия как бы и не знает, не испытывает. Опять-таки это может быть недостатком именно изложения, но впечатление остается именно такое, и парадокс всей этой полемики видится мне, таким образом, больше всего в том, что на самом деле опыта переживания страха Божия не доносит до нас ни та, ни другая статья... У одного страх Божий нужен для соседа, у другого он просто не нужен. А если и существует, то просто как пережиток прошлого. И удивительно, что сталкиваясь на противоположных как бы путях, оба автора сами однако, находятся при этом вне того существа этой проблемы, которое связано именно с реальным переживанием опыта этих путей. Впечатление такое, что они как бы все время только мыслят об этом, но не знают этого. Во всяком случае – не передают нам этого своего знания...

Но, может быть, это так лишь потому, что они и не ставят перед собой такой задачи?..

Может быть. Но мне кажется, что не опираясь на такое знание, не обращаясь к нему, трудно избежать досадных односторонностей и в решении тех задач, которые они ставят перед собой. Во всяком случае, мне как пастырю, постоянно находящемуся в духовном общении с самыми разными людьми – молодыми и пожилыми, верующими и неверующими или только идущими к вере, – именно реальный опыт переживания людьми того состояния (или чувства), которое мы называем страхом Божиим, важнее, драгоценнее всего. И моя внутренняя, личная, проблема в этой области и состоит прежде всего в том, чтобы по крупицам собрать такой опыт, потому что я понимаю, что мне его не хватает. Собрать опыт и свой, и чужой, о котором я знаю – ну, скажем, по исповедям – и которому я могу сопереживать, хотя он и не мой первородный. Потому что иногда ведь мне приходится и призывать людей к такому опыту. А как я могу, смею перейти здесь границу между собою и другим и призывать его к тому, чего я не знаю? Здесь уже моя пастырская ответственность – я не могу, не имею права выйти на уровень какого-либо обсуждения темы, если я не имею такого опыта или имею его недостаточно. И, значит, не знаю, как такое обсуждение, если говорить упрощенно, имея в виду все ту же только одну лишь «инструментальную» сторону дела, будет «работать»...

А часто в Вашем пастырском общении с людьми Вам приходится обращаться к этой теме и выводить ее «на уровень обсуждения»?..

Ну конечно. Можно сказать даже – постоянно. И всякий раз, как правило, – именно в связи с тем, что она очень непроста для понимания, требует от каждого очень тщательного и тонкого прояснения и различения и в себе самом и в других того сложного, многомерного духовного опыта который связан с переживанием страха Божия.

Вот, скажем, недавно на одной из проповедей мне пришлось говорить о 22-й главе Бытия, где рассказывается об искушении Богом Авраама, которому Бог повелел взять сына своего, единственного своего Исаака и принести его Ему, Господу, в жертву...

Вы помните, конечно, этот удивительный библейский сюжет: Авраам приходит с сыном своим Исааком на место, о котором сказал ему Господь, и устраивает там жертвенник... И раскладывает на нем Авраам дрова, и связывает сына своего Исаака, и простирает руку свою, и берет Авраам нож, чтобы заколоть сына своего единственного... Что может быть страшнее этой сцены? Поистине это ужас, это страх это трепет, который ни с чем не сравним, – отцу самому убить собственного сына!.. А ведь с этим сыном, с появлением его на свет, были связаны к тому же еще и все надежды Авраама, поскольку и все обетования Божий были связаны с Исааком, с его именем!.. И вот теперь оно, это имя должно изгладиться, исчезнуть с лица земли, оно должно кануть в небытие по повелению того же самого Бога, который именно через Исаака обещал Аврааму размножить его потомство по всей земле, как песок!..

Но ведь это значит, что ко всему тому ужасу, который захлестывал, не мог не захлестывать Авраама уже от одной только мысли о том, что ему предстоит убить собственного сына, нужно прибавить еще и весь ужас, страх и трепет его души от того, что этого потребовал от него именно Бог! – тот самый Бог, который потомством Исаака и обещал выполнить свое обетование Аврааму! Ведь тем самым получалось, что Бог вступает в противоречие с Самим Собой – со всем, что Он Сам же говорил и обещал Аврааму раньше! Бог противоречит Сам Себе! А этим противоречием загоняет и Авраама в какой-то немыслимый, страшный, безвыходный тупик!..

И это действительно так. Ибо именно этим тупиком, этим противоречием, Господь Авраама и искушает, как это и обозначено в начале главы. Он его испытывает испытанием, которому Писание недаром дает это имя – искушение: он ставит его действительно в положение совершенно, в сущности, безвыходное. Ибо как ни поступи Авраам, все плохо: послушаться Бога – значит отменить все Его же обетования, данные раньше, перестать в них верить, то есть перестать верить Богу; не послушаться – тоже ужасно, потому что повеление-то исходит именно от Господа, однажды и истинно явившегося Авраму и ставшего Богом Аврааму, получившему от Него это новое свое имя. И смятение, ужас и трепет Авраама, конечно же, не миновавшие его, передаются и нам, когда мы вдумываемся, вживаемся в этот библейский рассказ, невольно представляя себя на месте Авраама и тоже, вслед за ним, сталкиваясь с задачей, которая – логически – не имеет решения...

Как же, однако, решается она Авраамом? И как решение это обозначается в Библии, какое имя получает оно от самого Господа?

Авраам – при всем том, что ужас, трепет и смятение, как мы легко можем себе представить, царят, конечно же, в его душе, – Авраам при всем этом, как свидетельствует Библия, без колебаний выполняет тем не менее то, что повелел ему Господь. Он связывает Исаака, кладет его на жертвенник, простирает руку свою и заносит над ним нож... И только то, что в этот миг он слышит голос ангела, взывающего к нему с неба: «Авраам, Авраам!» – останавливает его: «Вот я»...

А теперь вспомним, что говорит ему ангел? Вспомним эти поразительные слова. «Не поднимай руки твоей на отрока и не делай над ним ничего, – повелевает ему ангел от имени Господа. – Ибо теперь Я знаю, что боишься ты Бога и не пожалел сына твоего, единственного твоего, для Меня»...

Искушение кончилось. Но ради чего же оно в таком случае было? Оказывается, только для того, стало быть, чтобы ангел с неба засвидетельствовал богобоязненность Авраама! Иными словами, Бог испытывал Авраама не в чем другом, как именно в том, есть ли у него страх перед Богом! Ведь именно об этом, а не о чем-либо другом и оповещает его Сам Бог после испытания через своего ангела: «теперь я знаю что боишься ты Бога»...

Вот вам одно из самых замечательных, самых пронзительных, самых знаменитых мест Писания, ставящих нас лицом к лицу с понятием «страха Божия». И что же – разве так уж просто нам, когда мы читаем эти страницы, вдумываемся в этот величественный и страшный библейский сюжет, переживаем его, – разве так уж просто нам разобраться здесь с этим понятием, освоиться с ним? Почувствовать и принять то, что ним, как высокое, должное, угодное Самому Богу – как то, к чему нужно стремиться всей душой, что для верующего должно быть чем-то тождественным самой его вере чем-то от нее неотделимым? Ведь имя Авраама настолько тесно связано в нашем сознании с нашей верой и с представлением о том, какой она должна быть, что когда нас спрашивают, в какого Бога мы верим, мы, как правило, среди других нам памятных и близких, непременно называем и это имя. До сих пор ведь звучит: «Мы верим в Бога Авраамова». Но Бог Авраама это и есть ведь как раз тот самый Бог, который испытывает его веру именно его богобоязненностью! И именно это и вменяет ему в высшую праведность...

Да, вспоминая об Аврааме, мы, как правило, всегда связываем это имя прежде всего с тем Заветом, который был заключен между Богом и Авраамом, праотцем нашим, как Завет веры. И всегда делаем акцент на том, что главное, что открыл нам в этом Завете Бог и что утвердил своей жизнью Авраам, – это дух веры, веры безграничной, веры, которая ни перед чем не отступает.

Но получается, стало быть, что безграничность этой веры, ее безусловность должна иметь своим основанием именно страх перед Богом – или (можно выразить это и так) должна привести к утверждению этого страха. Получается, что страх перед Богом должен быть фундаментом веры и вместе с тем первым и главным ее плодом...

Согласитесь, что нам и в самом деле не так-то просто освоиться с этим, принять это. И я вам скажу почему. Во многом – и, может быть, прежде всего – именно потому, что нам, современным людям, людям новозаветной культуры, свойственно с подозрением относиться ко всякому страху, бояться его. Мы привыкли считать страх явлением низменным, явлением, недостойным человека, человека свободного, – тем более человека, познавшего Бога. И по своему опыту скажу, что особенно свойственно это тем, кто еще только идет к вере. Нам в нашем храме с этим постоянно приходится сталкиваться – во время катехизации, когда человек проходит период оглашения. Как правило, для новоначальных христиан проблемы страха Божия как бы и вообще не существует – не ощущается, не чувствуется. Единственно знакомое им реально чувство страха связано главным образом только с разного род фобиями, страхами не-Божьими. И довольно трудно бывает, не запугивая человека искусственно, привести начинающего путь оглашения хотя бы к начальному понятию о страхе Божием, пробудить в нем потребность разобраться в этой проблеме. Все-таки самое первое, главенствующее, та психологическая и интеллектуальная доминанта, которая сидит в сознании и сердце современного человека, даже идущего уже к вере, ищущего ее, это, повторяю, то, что страх есть вещь, недостойная человека, недостойная христианина. И что со страхом нужно бороться, как борются с психическими отклонениями, с патологией. Иногда новоначальные верующие теряют, поэтому даже то, я бы сказал, чувство благопристойности, не говоря уж о благоговении, которое необходимо и в храме, и на молитве, и при чтении Писания. И это очень сильно проявляется. Нередко они готовы даже шутить, как только чувствуют, что обстановка более или менее свободная, что можно быть самим собою,– шутить на темы почти уже даже священные. Так что их приходится останавливать и говорить, что есть вещи, о которых не шутят. И не шутят потому, что у верующего человека должен быть, вот именно, страх Божий, – тот страх, которого в них как раз и нет. Или есть, но мало. В констатации этой реалии по отношению к человеку нашего времени Ю. Каграманов совершенно прав...

В констатации – да, а в оценке? Из того, что Вы сказали, можно понять, что и Вы тоже, как Ю. Каграманов, достаточно отрицательно расцениваете эту современную «боязнь страха», отношение к нему, как к чему-то недостойному человека. Но разве нет в таком отношении к страху и какой-то очевидной, несомненной правды, которую без всяких рассуждении чувствуешь непосредственно, сердцем? Разве страх не унижает?..

Что ж, не буду пока спорить с Вами. Скажу и больше: когда мы утверждаем, что страх недостоин человека, мы и в самом деле не так уж далеки от истины. Но только не в том случае, когда относим это ко всякому страху. Потому что в том-то и дело, что есть разный страх и что страх страху – рознь. И эти страхи очень важно различать.

Да, есть страх, который воистину является манифестацией дьявола, выявлением самих дьявольских сил. Есть рабство человека, выражающееся в страхе, есть страх, который порабощает человека – порабощает так, что он готов из-за него отказаться и от Бога, и от самого себя. Давно ли, действительно, прошли те времена в нашей стране, когда миллионы людей из-за страха предавали и Бога, и друг друга, предавали даже на смерть – и часто многих; предавали на мучение, предавали отцов и матерей, предавали детей, предавали Родину, предавали Церковь. Они отказывались от веры ради этого страха, который нападал на них, преследовал их совершенно иррационально даже тогда, когда его не ждали, когда человеку ничто уже, казалось бы, не угрожало... И вот такой страх и в самом деле, конечно, унижает человека, он недостоин человека, тем более христианина; от такого страха действительно надо освобождаться. Я напомню здесь знаменитые слова апостола Иоанна: «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершен в любви» (1 Ин 4:18). Попутно замечу, однако, что именно эти мысли нередко и поддерживают новоначальных христиан в заблуждении, что всякий страх недостоин человека и от него надо освобождаться; что подлинно верящий в Бога, любящий Его и отдающийся любви Его не должен вообще знать никакого страха. Но, во-первых, ап. Иоанн говорит о совершенной любви, то есть любви Христовой, и не надо слишком «приземлять» это понятие. Кто из нас, действительно, может похвастаться, что приблизился к такой любви. Во-вторых же, речь и идет здесь именно о тех страхах, о которых мы пока только и говорили – о страхах, от которых христианин действительно должен освобождаться, изгонять их из себя, и в этом-то и помогает ему его вера, его любовь к Богу.

Однако есть ведь, например, еще и такой страх, страх совсем другого рода – тот глубинный страх, который издавна обнимал сердце человека, когда он смотрел в бездну, когда под ним – или над ним – разверзалась эта бездна. Здесь мы встречаемся уже с иными сторонами человеческой природы, с иными измерениями человеческой души – с ее мистическими глубинами. Недаром великие мистики, которые знали, что это за страх, именно с ним и связывали первоначальную религиозную интуицию во всем человечестве. Кстати, и наш Бердяев тоже признавал это – и даже с неожиданной для меня легкостью. Он тоже считал, что тот древний ужас, ужас ночи который охватывал человека, когда он смотрел на небо или вниз, в бездну ущелья, – это ужас мистический, связанный именно с «подземными» мистическими «слоями» человеческой души, которая тоже бездонна и потому и стремится к этой бездонности, одновременно и боясь ее, и желая ее испытать, – даже если это грозит гибелью. Бердяев тоже считал поэтому, что первоначальная религиозная интуиция человека имеет своим истоком именно этот древний мистический ужас, что она рождена именно таким страхом – перед бездонной этой бездной...

То есть – страхом перед черной ночью смерти, ужасом перед бездной небытия?..

А вот тут трудно уже сказать – небытие ли это, смерть ли это. Или вернее – только ли это небытие, только ли смерть.

Да, этот «мистический трепет», этот ужас (имеющий, как Вы знаете, для своего обозначения даже специальный термин – mysterium tremendum) неотделим, несомненно, от ужаса гибели, ужаса предполагаемого предстоящего исчезновения в черной дыре смертной бездонности. И недаром этот mysterium tremendum есть в то же самое время и terror, terror antiquus – «древний ужас», который известен человеку с самого первого дня его существования после грехопадения. Люди издревле трепетали этим страхом (и перед этим страхом), и, убоявшись этого страха, человек тоже нередко терял себя в нем и погибал.

И все-таки уже с этим мистическим ужасом перед бездной бесконечности, простирающейся над и под человеком, с этим mysterium tremendum? все далеко не так уже просто, как с тем, условно выражаясь, первым страхом, о котором я говорил раньше. Его никак нельзя уже прямо назвать страхом дьявольским, как тот, «первый», страх. Здесь мы оказываемся скорее в сфере какого-то смешения добра и зла. Ведь та бездонная бездна, которая внушает нам мистический трепет, – это, как я сказал уже, не только та бездна, которая разверзается под нами, чтобы нас поглотить, но и та, что над нами, – бездна мистериального Неба. А в небе есть звезды, там есть и другой свет, хотя там же есть и некие черные дыры бездонной для нас неизвестности. Повторяю – здесь уже некое смешение добра и зла, света и тьмы, здесь край таинственной бездны смерти, небытия, но здесь же впервые человеческой интуиции открывается и мир ангельского ликостояния, и Бог – Его таинственная, непостижимая бездна... Поэтому в этом – «втором» – страхе есть и то, что тоже может поработить человека, что унизительно для него, и то, что как бы предваряет освобождение от этого рабства и смертного унижения – начальное, смутное предчувствие бесконечной светоносности божественной бездны. Да, непостижимость этой бездны, ее бездонность не может не вызывать в человеческом сердце смятения, трепета, страха – но это уже иной, особый страх – тот страх, тот трепет, вектор которого направлен к вере, к Богу, а не от Него. Это страх, который, если мы приходим в конце концов к вере, как бы ложится в ее фундамент, остается ее «подземным», «корневым» основанием, и она, выращивая себя на нем, сама преображает его уже в страх совсем иного, нового качества...

В страх «третий»?..

Ну, пусть будет хоть так, не в этом дело. Но это действительно страх уже совсем иной – страх, который, собственно, мы и называем страхом Божиим, страх, который и был вменен в праведность Аврааму. И нам, современным людям, именно потому и бывает так непросто понять, что же это такое, освоиться с этим понятием, принять то, что стоит за ним, как некую высшую фундаментальную для нас ценность, что мы повторяю, слишком привыкли иметь дело со страхами совсем иного рода – страхами, которых мы боимся, которые унижают и порабощают нас, которые недостойны нас, которые мы ненавидим и от которых, приходя к Богу, стараемся освободиться, как от скверны. У современного человека слишком мало – если он есть вообще – опыта переживания каких-либо страхов более высокого порядка, страхов не порабощающих, не насилующих человеческую душу. И потому-то, когда он сталкивается с понятием какого-то неведомого или почти неведомого ему страха, в нем сразу же оживает все то недоверие, вся та боязнь, которые привычны для единственно знакомого ему опыта страха. И он, по законам неизбежной в таких случаях ассоциативной психологической аберрации, непроизвольно опрокидывает это свое отталкивание от знакомых ему унизительных страхов, свое неприятие их на все, что выступает перед ним под этим именем... Хотя, как я говорил, уже и тот мистический трепет, которым отзывается человеческая душа на простирающуюся над нами и под нами бездну бесконечности, имеет куда более сложную духовную и психологическую природу, чем наши унизительные житейские фобии. И уж тем более это относится к тому страху, который мы называем страхом Божиим и к которому, даже не испытав или почти не испытав его, люди непроизвольно прикладывают обычно все ту же единственно привычную им, единственно знакомую психологическую мерку...

И как же Вы описали бы в таком случае то различение, которое необходимо здесь делать? Чем страх Божий по своей психологической природе так уж принципиально может отличаться от обычных, знакомых нам житейских страхов? Ведь это же все-таки именно страх – разве не так?..

В том-то и дело, что и да и нет, и так и не так. Тут тоже есть, как всегда в религиозном опыте, своя глубинная мистическая парадоксальность. И чтобы объяснить Вам, что я имею в виду, я напомню еще одно место Писания – знаменитую 20-ю главу Исхода, где излагаются десять заповедей, которые дал Господь Израилю через Моисея, сойдя к нему в громе и молниях на вершине горы Синай, тогда как весь народ израильский стоял под горою, не переступая черты, за которую Господь повелел не заходить из народа никому, дабы не погибнуть. И вот сразу после изложения этих заповедей следует в Писании такой абзац – приведу его полностью, но сначала процитирую первые два стиха:

«Весь народ видел громы и пламя, и звук трубный, и гору дымящуюся; и увидев то, [весь] народ отступил и стал вдали. И сказали Моисею: говори ты с нами, и мы будем слушать, но чтобы не говорил с нами Бог, дабы нам не умереть».

Народ чувствует, понимает, что прямо слышать голос Божий он еще не готов, не может, если не хочет подвергнуть себя смертельной опасности. Громы и молнии с горы Синай, дым и мрак, ее окутывающие, слишком наглядно подтверждают это, и, видя и понимая это, народ израильский высказывает полное послушание воле Божией – он сам просит, чтобы Бог говорил с ним через Моисея – через того, кому Бог уже открылся, кто уже может слушать Бога: говори ты с нами, но чтобы не говорил с нами Бог...

И что же отвечает им на это Моисей – тот, через кого с ними говорит Сам Бог?

Вот Его слова, слова поразительные:

«И сказал Моисей народу: не бойтесь; Бог [к вам] пришел, чтобы испытать вас и чтобы страх Его был пред лицем вашим, дабы вы не грешили. И стоял [весь] народ вдали, а Моисей вступил во мрак, где Бог».

Итак, первое, что слышит народ израильский от Моисея – не бойтесь, Бог пришел, чтобы испытать вас... Но – чего не бояться? Очевидно, именно того, что, казалось бы, как раз затем только и было явлено народу израильскому, чтобы он испугался! И чего он и не мог, естественно, не испугаться перед величественным и страшным этим зрелищем дыма, огня, молний, мрака, заслоняющих от него Бога и грозящих ему смертельной опасностью («дабы нам не умереть»), если он перейдет черту послушания... И вот теперь, ввиду всего этого страха смертного, пророк, говорящий с ним от имени Бога, сообщает ему – не бойтесь! Не бойтесь всего этого страха смертного, Бог пришел испытать вас, провести вас через искус, дабы вы смогли удержаться в верном выборе, на верном пути – дабы вы смогли не бояться того темного, иррационального парализующего страха, который обуял вас. Сейчас именно этот страх – самое страшное для вас искушение, сейчас для вас нет большей опасности, чем этот страх. Но Бог и пришел чтобы вы не боялись этого страха, чтобы у вас не было его раз вы встали на верный путь и готовы к послушанию, раз вы сами не хотите потерять путь Божий и вручаете себя Его водительству через говорящего с вами от Его имени пророка... Этим вы уже изгоняете из сердца своего этот смертный страх, уже побеждаете его – изгоните же его до конца, освободитесь от него, и тогда все будет нормально... Не бойтесь!

Но вот что поразительно – не так ли? Ведь сразу вслед за этим «не бойтесь», сразу вслед за объяснением, почему народу не надо бояться Господа этим обуявшим было его смертным страхом, что этим страхом Бог искушает его («Бог пришел, чтобы испытать вас»), Моисей продолжает: «...и чтобы страх Его был пред лицем вашим, дабы вы не грешили»!

Казалось бы, прямое, необъяснимое противоречие: только что – «не бойтесь» – и тут же: «чтобы страх Его был пред лицем вашим...» Но в том-то и дело – и это совершенно ясно из контекста, – что речь идет о совершенно разных страхах. Да, Господь приходит, чтобы человек не боялся Его тем привычным для человека темным, путающим все в его голове и в сердце иррациональным, дьявольским страхом, которого не должно быть. А вот страх Божий должен быть – иначе не грешить вы не научитесь, не сможете, не хватит одной вашей доброй воли, чтобы не пойти туда, куда влечет вас ваш грех. И потому Бог к вам пришел не только для того, чтобы вас испытать, чтобы вы не боялись, чтобы освободить вас от страха темного, но еще и для того, чтобы перед лицом вашим был Его страх – страх Божий...

Но получается в таком случае, что между страхом Божиим и страхом темным сатанинским, разница только в том, откуда исходит этот страх, в его направленности, а не в самом его психологическом переживании человеком. Боясь тем житейским страхом, который порабощает, люди боятся того, что если они не подчинятся, скажем, неправде, не пойдут на постыдный компромисс, не донесут на ближнего и т.д., их ожидают преследование, потеря работы, голод, а то и тюрьма, – словом, всякого рода житейские невзгоды, всякого рода «наказания» человеческие (они же, если угодно, дьявольские). Но ведь и страх Божий, спасающий от греха, – что же это такое, если не та же боязнь именно наказания за ослушание, за грех, – только наказания Божия, а не человеческого, не дьявольского?.. Разве это не так?..

Нет, не так. Вернее – и так вроде бы, да не только так. Разве, действительно, не грешить можно только из страха какого-то наказания за грех? А, например, из любви к чему-то столь для вас ценному или к кому-то столь для вас дорогому, что вы и помыслить не можете, чтобы хоть чем-то огорчить его, тем более ранить или предать? Ведь Бог открывается человеку не просто как некая могущественная сила, внушающая трепет своей непостижимой безмирностью, а прежде всего как безграничный в своей благости источник света, любви, добра, источник самой жизни, ее высшего смысла – как некое абсолютное средоточие всего самого дорогого, важного, необходимого человеку. Именно в этом прежде всего самая суть веры, когда она приходит к человеку, когда человек приходит к Богу и вручает себя Ему, отдается Ему. Он отдается Ему, потому что именно в Нем для него – центр всей его жизни, и потому-то вера по своей природе и есть такое состояние человеческого сердца, духа и души, которое мы не случайно можем описать лишь при помощи таких понятий, как любовь и благоговение. Благоговейная любовь к Богу, составляющая сердцевину веры, благоговейная любовь ко всему, что в Нем для нас сосредоточено, – это и есть ведь тот главный источник, который питает наше стремление не грешить нашу искреннюю жажду не предавать то, к чему мы с таким благоговейным трепетом относимся, что для нас, по сердцу, драгоценнее всего – не предавать Бога и тем самым не предавать и самих себя – то, что нам и в самих себе дороже всего – образ и подобие Божие. И только тогда, когда мы встаем на этот путь и отдаем себя Богу, Бог и дает нам силы не грешить, поддерживая нас своею благодатью, без действия которой нам в этой жизни без греха не удержаться.

Но если это так, если суть веры именно в этом благоговейном трепете предстояния перед Богом, то это ведь и значит, что то, что мы называем богобоязненностью, то, что мы называем страхом Божиим, в котором Господь испытывает Авраама тоже как в самой сути веры, и есть, собственно, не что иное – просто не может быть ничем иным! – как всего лишь другое имя этой же самой сути веры. Это – другое имя (или, вернее, другая сторона) все той же полноты безоглядной любви к Богу, все того же трепетного благоговения перед Ним, которые одни только и способны пробудить в нас жажду полностью вручить себя Ему. Только в этой любви, в этом благоговении, которыми мы дорожим и которые мы боимся потерять, мы не боимся отдаться Его могущественной и, конечно же, остающейся непостижимой для нас, по-прежнему внушающей мистический трепет этой своей непостижимой бездонностью, но в то же время столь же несомненно благостной для нас силе... Не забудем, что ведь и то испытание Господом Авраама, которое мы называем испытанием Авраама в страхе Божием, было предложено Аврааму уже поверившему, уже отдавшему себя Господу, уже познавшему всю драгоценность такой отданности и потому только и оказавшемуся способным довериться Ему, положиться на Него даже и тогда, когда он ничего не мог понять. И потому-то оно, это испытание богобоязненности Авраама, и было, в сущности, в то же самое время и тем самым испытанием именно и силы любви Авраама к Богу, силы его благоговейной Ему отданности. Не забудем, что и Моисей ведь сказал народу израильскому, «не бойтесь» – лишь после того, как народ, не переступивший очерченной ему черты не только «страха ради иудейского» перед громами и молниями, но, несомненно, и из благоговейного послушания Господу, во всей своей непостижимой силе именно к нему пришедшего (и пришедшего для благовествования), оказался тем самым способен уже понять, в чем отличие страха, о котором ему сказали – «не бойтесь», от того страха Божия, о котором ему сказано было, чтобы страх этот «был перед лицем вашим, дабы вы не грешили»... Не грешить ведь можно только тогда, когда полностью полагаешься на Бога, вверяешься Ему, только тогда, когда даже не понимая Божиих путей, ты идешь туда, куда ведет тебя Бог, Который выше всякого твоего понимания...

Итак, и в случае той богобоязненности, того страха, который был вменен в праведность Аврааму, и в случае того страха Господня, который должно было иметь народу израильскому, дабы не грешить, мы, повторяю, имеем дело с таким страхом, который, называя его страхом Божиим, мы в то же самое время можем назвать и по-другому, дав ему имя благоговения, как ни парадоксально это выглядит. Но ведь в такого рода парадоксах – вся природа веры, и вот почему я так боюсь рационалистических вариантов христианства, ловушек плоской формальной логики при попытках интерпретировать те или иные фундаментальные истины веры...

«Ловушек» вроде той, которая была предложена как искушение Аврааму?..

Совершенно верно...

Скажите, – а если использовать знакомую всем нам и, увы, весьма расхожую терминологию, это могло бы звучать, например, так: Господь испытывал православную душу Авраама рационалиски-католическим или протестантским искушением логической безвыходности положения, в котором тот оказался?..

Что ж, я понимаю, почему и откуда возникает желание иронизировать таким образом... Но не будем отвлекаться, вернемся к сути проблемы. Тут вот что еще очень важно понять и что постоянно подтверждает мне мой пастырский и миссионерский опыт. Я говорил уже, что новоначальные христиане, как правило, плохо воспринимают понятие «страха Божия» и начинают осваивать его лишь с обретением реального опыта веры, жизни в ней. А теперь вот я могу добавить и разъяснить: и с опытом реального переживания страха Божия именно как страха. Потому что только с приходом веры с опытом реальной жизни в ней, приходит и страх потерять ее – страх, который внутренне всегда присутствует в истинной вере И тем сильнее, чем она благоговейнее. Ибо чем благоговейнее наша вера, тем она дороже нам и тем, следовательно, страшнее нам утратить то состояние, которое мы обретаем, живя в такой вере...

Я вообще думаю даже, что чувство страха Божия по-настоящему не приходит, реально не ощущается, пока человек, живя в вере, не ощутит вдруг в какой-то момент утрату благодати. А это случается со всеми. Пока все пусть даже не очень хорошо в жизни, но и не настолько плохо, чтобы чувствовать себя совершенно пустым, внутренне мертвым, «твердокаменным» в сердце своем, страх этот не приходит. Но когда ты вдруг чувствуешь, что благодатная сила Божией поддержки куда-то ушла, когда переживаешь то состояние, которое недаром называют состоянием богооставленности (хотя Бог никогда человека совсем не оставляет), – тогда это чувство вспыхивает сразу же и с удручающей силой. И это естественно. Во-первых, потому, что тогда человеку не хватает сил в борьбе с тем, что он ненавидит, с дьявольскими искушениями и соблазнами настигающей его отовсюду житейщины. А всякий раз, когда человек теряет силы делать то, что он хочет, к чему стремится, что любит, первая его реакция на это – всегда страх. Во-вторых же, почувствовав потерю благодати, которая помогала тебе жить и наполняла твою жизнь СВЕТОМ, начинаешь, естественно, сравнивать эти былые состояния с тем, в каком обретаешься сейчас. И приходишь, естественно, к неутешительным выводам. И тут тоже возникает почва для страха, потому что человеку не свойственно идти назад, теряя то, что ему дорого, что составляло его жизнь. И страх этот тем сильнее, чем светлее была его жизнь, ибо это подлинно и есть именно страх Божий – страх утраты любви Божией...

Вы все время говорите о том страхе утраты благодати, о том трепете перед потерей жизни в благоговейной вере и любви к Богу, которые самим человеком ощущаются и переживаются как несчастье – или, если угодно, как наказание Божие. Но это – наказание в самой жизни, здесь, где можно еще утраченное хотя бы попытаться вернуть, где многое зависит от самого человека, от его выбора. А там – в той жизни, где, как говорит у Достоевского старец Зосима, уже лишен человек возможности деятельной любви, открытой ему только на Земле; там, где человек остается уже со всеми теми своими грехами, которые он не успел или не сумел изжить, которые остались, может быть, даже нераскаянными и от которых никуда уже не денешься, – разве не должен человек бояться воздаяния и наказания там за все то зло, что он оставил здесь, на Земле? Разве понятие страха Божия не включает в себя страха и перед таким вот грядущим возможным наказанием, страха гнева Божия, страха оказаться в том потустороннем измерении, которое мы зовем адом? Понятие Страшного суда – ведь он все-таки существует же, не просто же это некая условная стилистическая фигура, если на каждой службе в храме мы молитвенно «доброго ответа на Страшном суде Христовом просим»? Значит, с этой реальностью верующим людям тоже никак нельзя не считаться, – разве это не так? Кто из нас, действительно, вправе сказать, заглянув до глубины в свое сердце, что он достоин милости Божией, достоин спасения?..

Да, все это так, конечно. Все верно. Но только вот и со Страшным судом дело тоже оказывается достаточно трудным.

Во-первых, уже потому, что мы привыкли воспринимать Страшный суд только в контексте плохо понятого Апокалипсиса или поздних схоластических икон Страшного суда. Там некий червь – или река – отделяет один мир от другого и всюду царит четкое морализирование – вот за этот грех полагается такое-то наказание, за тот – такое-то и т.п. И это, конечно (как тут опять не вспомнить Бердяева), не Православие вовсе. Такая вот моралистическая формализация проблемы просто и всего лишь устрашает, делая из Бога некоего надсмотрщика. Равно как, если говорить всерьез, и «учение» о мытарствах, которое столь сейчас педалируется. Это тоже, конечно, вовсе не Православие, это совершенно точно. И это надо понимать. Мы не должны морализировать, не должны из Бога делать полицейского, не должны «Боженькой» пугать ни взрослых ни детей, как однажды когда-то пытались запугать в детстве Ленина, этого несчастнейшего человека, который с тех пор ничего кроме патологического отвращения ко всему религиозному просто не в состоянии был испытывать... Ведь что Писание нам говорит на этот счет? Писание говорит нам совсем другое: «Бог смотрит на путь человека». На путь!.. А не на отдельные твои деяния, из которых ни одно, если оценивать их в масштабе, хоть сколько-нибудь соразмерном Богу, не выдерживает и не может выдержать такого суда. Богу важно только одно – чтобы человек шел за Ним – да, спотыкаясь, падая, но не теряя ориентира, оставаясь верным Ему даже в самой своей греховности, то есть сознавая ее именно как греховность и пытаясь ее преодолеть...

Поэтому не будем запугивать себя адом как неким потусторонним «местом», куда нас, тщательно взвесив все наши грехи и заслуги, все-таки отправят, может быть, отбывать положенное наказание. Даже если мы, пусть спотыкаясь и падая, все-таки не покидали наш путь к Богу и кое-как, по ступенькам, но все-таки по нему поднимались... Впрочем, и об этом судить не нам, а Богу, и раз мы Ему доверились, доверимся и в этом Его любви и милосердию. «Кто исповедует, что Иисус есть Сын Божий, в том пребывает Бог, и он в Боге, – говорит апостол Иоанн. – И мы познали любовь, которую имеет к нам Бог, и уверовали в нее. Бог есть любовь, и пребывающий в любви, пребывает в Боге, и Бог в нем. Любовь до того совершенства достигает в нас, что мы имеем дерзновение в день суда, потому что поступаем в мире сем, как Он» (1 Ин 4:15-16). Поэтому и важно нам помнить и заботиться только о том, чтобы любовь наша, жизнь наша в Боге, становились как можно более совершенными. Это единственно для нас важно и актуально в нашей реально протекающей сейчас и здесь жизни – чтобы путь наш к Богу никогда не прерывался, чтобы вера наша на этом пути не умалялась, а росла, и жизнь в вере тоже не оскудевала, а полнилась.

Все сказанное совсем не значит, конечно, что мы снимаем или облегчаем проблему страха Божия. Просто мы отсекаем ложное ее решение, но сама проблема остается. И решать ее нужно.

Но решать ее нужно, повторю, применительно к тому единственно актуальному, реально актуальному для нас измерению нашей жизни здесь, на Земле, которое вбирает в себя наш путь к Богу, нашу веру. И вот здесь как раз никакая розовость уже и в самом деле недопустима, она просто страшна – как нетрезвенность и, следовательно, как искушение. Мы должны все время помнить и ощущать, что если для нас Бог, наша жизнь в Боге – это действительно самое главное, самое ценное, то в нас должен жить подлинный страх утерять эту ценность, лишиться того света, которым нас наполняет благодатная Божья помощь нам на этом пути. Потому что без этого мы – во тьме, мы в аду кромешном, и этот ад страшен. Страшен уже потому хотя бы, что он означает для человека состояние полной дезориентации. А когда человек теряет внутренние ориентиры, он готов на любое, самое непредсказуемое даже действие. Почему, действительно, люди с такой легкостью бросаются сейчас во все тяжкие, вплоть даже до самоубийства – причем сознательно, в состоянии полной вменяемости? Да потому, что нет ориентиров, не за что удержаться, ибо ориентир – это ведь еще и опора. А Бог, которому важен путь человека, как раз и становится Сам такой опорой и спасает человека, выбравшего путь Божий, даже если этот человек слаб. И потому-то утратить такую опору, тем более самому покинуть ее, оказаться вне этого светоносного измерения, вне веры, вне Бога (и здесь, и там) – страшно. Этого надо бояться больше всего на свете – и тем сильнее, чем сильнее и благоговейнее твоя вера, чем больше света в твоей жизни...

Вот почему и можно сказать, что вера и страх Божий – это, в сущности, одно и то же. И вот почему всякое умаление страха Божия, тем более – отсутствие опыта такого страха означает по меньшей мере именно маловерие. Если не отсутствие веры. Я всегда подозревал, что когда в нашем обществе стали бурно призывать вдруг к вере в Бога – конечно же, соседа в первую очередь, потому что сосед всегда плох, а я-то, естественно, лучше, – я всегда подозревал, что эти призывы, часто вполне, конечно, искренние, исходят от людей, которые действительного духовного опыта веры приобрести не сумели или не успели. Или не захотели, – в данном случае это неважно. О ценности веры они знали – хотя бы из наблюдения над верующими, – но подлинного опыта веры, неотделимого от опыта страха Божия, у них не было. Как можно призывать к вере, да еще угрожая безбожникам неизбежностью грядущего потустороннего наказания, то есть пугая их таким «страхом Божиим», который сродни разве лишь нашим посюсторонним фобиям?! Действительный страх Божий появляется только с опытом самой веры, он неотделим от того живого переживания благоговения и любви к Богу, без которых вера просто мертва и пуста...

Но здесь мы возвращаемся к тому, с чего и начиналась наша беседа. И значит, можем, вероятно, подвести уже и некоторые итоги. Итак, из того, что Вы сказали, верно ли будет сделать тот вывод, что хотя Вы согласны с Ю. Каграмановым, когда он говорит об оскудении веры – и страха Божия – как о глубинной причине нынешнего нравственного беспредела в обществе, однако к призыву его – попытаться лечить общество, «раскалывая» его сознание страхом Божиим, относитесь с таким же недоверием и, в общем, отрицательно, как и Л. Кырлежев?

Да, это так. И, как я уже сказал, именно потому, что страх Божий приходит только с верой, с ее опытом, по мере его накопления, а веру навязать нельзя. На секулярное сознание современных людей, которые давно уже и друг друга не стыдятся, и Бога не боятся, никакие разговоры о страхе Божием – в том плане, в каком говорит о нем Ю. Каграманов, – подействовать не могут. Да они и вредны. Здесь может действовать лишь притягательность живого примера подлинной жизни в вере, а значит – и в страхе Божием. И именно к этому мы, христиане, и призываем – жить так, чтобы к нам тянулись, чтобы сама жизнь наша пробуждала у неверующих интерес и желание понять ее, попытаться приблизиться к нашей вере.

Но чтобы жить так, мы как раз и должны обрести тот реальный опыт веры, который неотделим от переживания страха Божия. А это путь непростой, и вот почему проблема страха Божия, проблема обретения опыта его переживания, столь важна и актуальна, когда мы говорим о ней применительно к духовной практике обращения к вере в процессе керигмы, ее возвращения людям. Между тем А. Кырлежев в своей статье как раз совершенно обходит эту сторону дела – может быть, впрочем, лишь потому, как я уже предположил, что сознательно акцентирует свое и читателя внимание только на опасности и вредности «обращения» секулярного общества посредством того «раскалывания» его сознания страхом, к которому призывает Ю. Каграманов. Но все равно, на мой взгляд, это объективный – и серьезный – недостаток его постановки вопроса. Потому что коль скоро мы обсуждаем и рассматриваем именно духовную практику обращения к вере (о чем и говорит Ю. Каграманов), практику обретения ее реального опыта, уйти вообще от проблемы страха Божия в ее положительном, а не отрицательном содержании, просто невозможно. Невозможно – и здесь мы действительно можем подвести уже какие-то итоги – именно потому, что современному человеку крайне важно, повторяю, знать и чувствовать, что страх бывает разный. Есть страх, который сам – манифестация ада, а есть страх Божий, который составляет как бы драгоценную оправу для любви, оберегает любовь, оберегает благодать. Нужно всеми силами избегать страха дьявольского, страха убийственного и порабощающего. Не нужно играть и с тем страхом, который внушается нам всякой бездной – и физической, и душевной, и духовной. Нужно помнить, что хотя там, в глубине этих бездн, есть свет, обрести его нелегко. И уж совсем не нужно пытаться его обрести, кидаясь в эту бездну головой вниз. Ничего, кроме смерти, человеку такое искушение не принесет, ибо свет этот обретается иначе. Но есть страх, который нам важно и нужно обрести и пережить как величайшее духовное сокровище.

Это тот страх, благодаря которому не убоялся Авраам страхом адовым и который и был вменен ему за это в праведность.

Это тот страх, о котором сказал Господь через Моисея людям израильским, что Он хочет, чтобы страх этот был пред лицем их, дабы они не грешили и не боялись никакими другими страхами.

И, наконец, это тот страх, который оберегает дарованную нам совершенную любовь Христову, изгоняющую, помогающую нам изгонять из себя все иные, мучительные для нас и действительно недостойные христианина страхи. Это тот страх, который в нас, христианах, должен быть не слабее, а сильнее ветхозаветного страха Божия именно потому, что и дарованная нам драгоценность – совершенная любовь Христова, искупившая нас у ада крестной смертью Самого Создателя нашего, – превыше и драгоценнее всего, что когда-то даровал Бог человеку...

Спасибо, отец Георгий, за чрезвычайно интересную, содержательную беседу, хотя мы вышли, вероятно, только на самые первые, исходные подступы к этой громадной, сложнейшей теме. Вполне возможно, что она потребует еще обсуждения и на страницах нашего журнала. Вы не откажетесь, если это произойдет, от дальнейшего участия в дискуссии?

Ни в коем случае. И с тем большей охотой, что мне и самому многое еще хотелось бы сказать в связи с этой проблемой. Но это уже и в самом деле до какого-нибудь другого может быть, раза...

Континент. 1995. № 85 (№ 3).

Беседу вел Игорь Виноградов.

 

Текст приводится по: Кочетков Георгий, свящ. Церковь и мир: сборник статей. - М.: Братство "Сретение", 2004. - 264 с.

comments powered by Disqus